азвал пятое место Сергея Устюгова в финале спринта на Олимпийских играх трагедией, передает из Красной Поляны спецкор «СЭ» Дмитрий СИМОНОВ. Серьезное влияние на борьбу оказал массовый завал по ходу дистанции, помешавший в том числе и Устюгову претендовать на награды Олимпиады.

– Конечно, для Устюгова это трагедия. Давайте сейчас не будем его трогать, – отметил Перевозчиков. – Пусть успокоится. Я не меньше него расстроен. Его еще сразу на допинг-контроль увезли. Мог ли он уйти от столкновения с упавшим соперником? Это знает только сам Сергей. Все так быстро происходит, когда перед тобой кто-то падает. И решение надо принимать молниеносно. Видеозапись эпизода я пока не смотрел.

— Тактика была выбрана нормальная. Не предусмотрели такую ситуацию, как падение. Планировалось, что мощное ускорение на последнем подъеме позволит ему даже не просто биться за медаль, а занять первое место – однозначно! Устюгов мог бы побороться за 3-е место уже после падения, если бы не сломал палку. Пока доехал до пункта, где дали новую, время было потеряно… Никакой травмы у него нет. На эстафетные гонки Устюгов пока рассматривается как резервный спортсмен, — добавил тренер.

в разговоре с корреспондентом «Советского спорта» заявил, что если бы не падение, Сергей Устюгов оказался бы на пьедестале.

— Падения Устюгова не видел. По рации слышал, что поломка палок…

Думаю, мы бы сто процентов увидели Устюгова на пьедестале, если бы не это падение. Видно было, как в четвертьфинале и полуфинале он уверенно шел. Но вот это падение неудачное… Сегодня многие спортсмены вообще падали. Впервые такой день теплый оказался. В 8 утра я пришел посмотреть состояние лыжни и она уже в это время сыпалась. Нужно было раньше применить соль, которая схватывает лыжню.

— А выступление Гафарова?

— Он в любом случае должен был доехать до финиша. Конечно, сломанная лыжа… Зрители увидели, что бывает и такое. В последний раз мы видели в 1976 году, когда Евгений Беляев на первом этапе этапе сломал ботинок и очень долго бежал вообще без лыжи. И, наверное, впервые за долгое время мы увидели, как Антон Гафаров со сломанной наполовину лыжей бежит подъем одновременным ходом, финиширует. Конечно, зрители его поддержали, куча аплодисментов, поддержка.

Холмогорского уезду Архангельской губернии (ныне Емецкий район Архангельской обл.). См. о нем: Гунн Г. Две реки — два рассказа. М., 1976. С. 71-72. Повествование Г.П. Гунькина (Г. Гунн — один из его литературных псевдонимов) о посещении Н.И. Заборского относится к 1951 г.; он же четверть века спустя получил от сына Н.И. Заборского «конторскую книгу», случайно оставшу­юся в доме после распродажи всей библиотеки (Там же. С. 77-78). Впоследствии Г.П. Гунькин передал эту, никак не озаглавленную автором, рукопись в Древлехранилище им. В.И. Малышева Пушкинского Дома РАН. Рукопись представляет собой частично сшитую тетрадь. В начале это четыре отдельных листа оберточной бумаги размером приблизительно 35 х 20 см, исписанных карандашом и не закрепленных в блоке. Потом следует тетрадь из 24 листов более плотной оберточной бумаги в среднем размером 25 х 20 см, тетрадь из 14-ти листов приблизительно того же формата, еще 14 сшитых в тетрадь листов 28 х 24 см (но есть среди них и 23 см по высоте), тетрадь в 30 листов подобного же формата нарезки, после чего формат увеличивается до 37 см по высоте и укрупняется до шести тетрадей, 194-й лист которых — последний в этом варианте «писчего материала». Конец рукописи пишется карандашом (иногда красным) уже на сшитых в тетрадь листах линованной (по преимуществу) бумаги, канцелярских бланках. Последняя запись была сделана на л. 216 (по архивной пагинации) и датирована 4 апреля 1953 г., еще четыре листа остались незаполненными. Возможно, Н.И. Заборский чувствовал уже, что не вернется к этим записям, и в конце последней поставил свою подпись. Все тетради сшиты в единый блок и вложены в картонный переплет, оклеенный зеленой «мра­морной» бумагой, с матерчатым корешком и наугольниками. Публикуемая «летописная» часть текста занимает малую толику всего повествования (24 листа из 216): с 1946 г. «летопись» превращается в «дневник», т.е. меняет свою жанровую отнесенность — и постепенно ставшие почти ежедневными эти записи заполнили остальное бумажно-обёрточное пространство импровизированной книги. При публикации сохраняются некоторые, не всегда грамматически правильные, написания автора; не прочитывающиеся по внешним краям листов слова заменены многоточиями; слова, написанные автором сокращенно, раскрываются в скобках; оставшиеся непрочтенными фрагменты текста отмечаются пометой [нрзб].

Н.И. Заборский [Летопись села Зачачье]

В 2006 году мне нужно было пройти по месту основной работы предзащиту докторской, посвященной экономике высокотехнологичных производств. Тогда я еще был штатным преподавателем кафедры экономики МФТИ, с 2000 года работающей под патронажем Высшей школы экономики (ВШЭ) и Российской экономической школы (РЭШ)[2]. И мне официально ответили, что такими проблемами ни у нас, ни в «шефствующих» организациях не занимаются. Предзащита затянулась на полгода (специалистов нашли, в конце концов, на других кафедрах Физтеха). Еще совсем недавно такие слова, как «производство», «промышленность», в т.ч. наукоемкая и высокотехнологичная, были в среде «современных экономистов» не в моде. Но на то она и мода (в отличие от выстраданных научных убеждений), что меняется довольно резко вместе с «генеральной линией партии». Власть изъявила серьезную готовность выделять на науку и технологии совсем не смешные деньги. Как пелось в одной пародийной песенке, посвященной главному нанотехнологу всея Руси А.Б. Чубайсу,

Кто сказал, что нет денег в любимой стране?
Кому надо — хватает! Хватает вполне.
И ты понял, что нынче в особой цене
В очень сладкой цене нацпроекты[3].

И странно было бы упрекать любые организации, в т.ч. ВШЭ и РЭШ, в желании поучаствовать в этом процессе (тем более, несерьезно задавать ехидный вопрос «где же вы были раньше?»). Как известно, рыба ищет, где глубже… Важно — как именно это участие реализуется, и идет ли оно на пользу делу. Этому и посвящена данная статья.

Одним из краеугольных камней всей идеологии наших «реформаторов», священной коровой и философским камнем в одном флаконе является Её Величество Конкуренция. И хотя даже в начальном курсе экономики показано, что она не всегда благотворна, не для всякой отрасли конкурентный рынок будет оптимальным механизмом (а более близкие к практике ученые, такие, как У.Э. Деминг — классик науки о качестве и конкурентоспособности — даже аргументированно доказывают[4], что конкуренция, особенно «лобовая», антагонистическая — деструктивна, а б?льшая часть приписываемых ей благодеяний, как раз, свойственна кооперации, т.е. сотрудничеству, а не соперничеству), для начала примем этот тезис. Итак, во всем (в том числе, в науке и образовании) должна быть конкуренция. Честное состязание, в котором победит сильнейший. Открытость и прозрачность. Представляете, насколько строгими должны быть апологеты таких принципов по отношению к самим себе? «И если я нарушу эту священную клятву, пусть постигнет меня суровая кара…» и т.д.

Но несколько лет назад россияне, открыв утренние газеты[5], увидели следующее: один из вузов России получает право на выполнение НИР по заказу правительства РФ без всяких конкурсов. Как, почему?! Кто же эти гении? Правильно, Высшая школа экономики. Объяснение очень простое: видите ли, мы и так любой конкурс выиграем с подавляющим превосходством, так зачем тратить попусту время и государственные деньги? «Ах, какое блаженство знать, что ты — совершенство…» В числе главных отличительных черт наших «реформаторов» скромность — вообще, на одном из первых мест. В статье, посвященной семилетию ВШЭ[6], достаточно откровенно говорилось о том, как эта организация отвоевывала свое «место под солнцем», и о том, что ее планы на будущее выходят далеко за рамки статуса «просто университета», пусть даже очень большого и престижного. Статья — с говорящим за себя названием «На нас не наступишь ногой!». Никто и не собирался, вроде… Я уже отмечал[7], что стилистика этой организации очень симптоматична — возникает впечатление, что люди прямо-таки «заряжены» духом антагонистической конкуренции. «Или мы — или нас» (опять с ностальгией вспоминаю Деминга, предлагавшего стремиться к альтернативной модели: «победитель — победитель»[8]). Если критические заметки в прессе — значит, обязательно «нас ругают» (читай, «наших бьют!»), а уж если вуз встал на ноги — «на нас не наступишь ногой!» Ну, зато мы на окружающих теперь можем оттоптаться вдоволь…

В той же заметке в «Скепсисе»[9] я спрашивал: а с какой, собственно, стати «флагманы экономического образования» узурпировали в России выработку стратегии развития образования вообще (инженерного, медицинского, театрального, и т.п.)? Лишь на том основании, что во ВШЭ работают исследовательские подразделения, занимающиеся составлением разнообразных рейтингов и анализом финансирования образования? Основной пафос той статьи был простым: доколе? Когда же, наконец, авторитетные ректоры действительно прославленных своими учениками вузов (кстати, выживших в рыночном штормовом море 90-х при скудном и нерегулярном бюджетном финансировании и падении престижа соответствующих профессий, что ограничивало возможности платного приема) дадут самозванцам по рукам?

Нет, по рукам не дали. Скорее, наоборот — вот и ректор МФТИ член-корр. РАН Н.Н. Кудрявцев во время визита премьер-министра В.В. Путина[10] на встрече с преподавательским составом первым делом подчеркнул, что ЕГЭ нашему вузу очень даже подходит. Даже странно, почему Физтех так гордился своей отлаженной десятилетиями системой даже не столько приема, сколько выращивания «своего» абитуриента, включающей заочную физико-техническую школу, которая выводила на достойный уровень школьников из самой глухой провинции. В такой системе собственно вступительные экзамены выполняли далеко не главную роль. Но зачем эти пережитки совкового прошлого — вот же ЕГЭ, самая подходящая нам модель! Хотя еще недавно ректору МФТИ удалось отстоять право вуза проводить собственные вступительные испытания[11], но год спустя институт из этого «круга избранных» выпал[12] (а ВШЭ — главный инициатор внедрения ЕГЭ — осталась!). Если уж «несгибаемый Физтех» (между прочим, взрастивший двух нобелевских лауреатов 2010 года, причем, оба родились и окончили школы отнюдь не в столице) удалось «построить» — руки опускаются у любого желающего спорить с апологетами нынешних образовательных реформ. Хотя поговорить есть о чем — ЕГЭ уже давно не эксперимент, и судить его уже можно по гамбургскому счету. И выясняется, что даже с точки зрения поставленных целей (если считать, что образование служит не для просвещения людей, а исключительно для «борьбы с коррупцией») система, мягко говоря, небезупречна[13]. Но это предмет для особого разговора.

Победное шествие нашего главного «мозгового центра» началось, по моему мнению, с монополизации экономического образования. По всей стране и во всех вузах (в т.ч. неэкономических) оно выстраивается по либерально-неоклассическому канону. Любой учебник, как известно, должен получить гриф в соответствующем учебно-методическом объединении, УМО. Головной вуз УМО по экономической теории — ВШЭ… Эти люди отлично понимают, что экономическое образование формирует образ мышления и действия людей, определяя будущее страны на десятки лет вперед. Нобелевский лауреат Пол Самуэльсон, один из самых плодотворных экономистов XX века и выдающийся популяризатор экономической науки, автор самого массового учебника экономики в мире, говорил примерно следующее: «мне неважно, кто пишет законы в моей стране, пока учебники по экономике в ней пишу я»[14]. Справедливости ради подчеркну, что Самуэльсон, сознавая свою силу, никогда не пользовался ею во вред людям, придерживаясь гуманистических взглядов и полагая, что экономика — для людей, а не наоборот.

Аппетит приходит во время еды. И коль скоро нашим «флагманам» удалось «возглавить» все образование, экспертное обеспечение государственного управления — пора, наконец, приниматься и за стратегию развития российского хайтека.
Зачем нужна отраслевая экономика?

В среде современных российских экономистов и управленцев «широкого профиля» чрезвычайно популярно выражение «это такой же бизнес, как и любой другой». Как ни странно, я согласен с этим тезисом, хотя и подразумеваю под ним совсем иное: «как и любая другая», каждая отрасль уникальна и непохожа на прочие. Казалось бы, какое дело экономисту до тонкостей отраслевых технологий, специфики продукции и т.п. — ведь деньги не пахнут, не так ли? Что же, попробую популярно рассказать, что такое отраслевая экономика, на примере «своей» отрасли — авиационной промышленности. Надеюсь, что это будет интересно читателям и само по себе — все-таки авиастроение — одна из важнейших отраслей российского хайтека, и общественный интерес к проблемам этой отрасли в нашей стране по-прежнему велик. Несколько лет назад мой тогдашний начальник по кафедре экономики Физтеха — апологет той самой «единственно верной» и универсальной экономической науки, тесно связанный с упомянутыми вузами — предложил мне: давайте напишем какую-нибудь работу по экономике с авиакосмическим уклоном. Поскольку корифеем всех наук я себя не считаю, и космосом не занимался (не говоря уже о том, что никогда не нуждался в соавторах из числа руководства), я уточнил: все-таки с авиационным или космическим? Меня потрясло услышанное в ответ обоснование родства этих двух отраслей: «Но ведь у них есть нечто общее — прежде всего, двигатели!» Подчеркну: мой собеседник тоже окончил Физтех, причем, еще в стародавние времена, когда, как известно, трава была зеленее, и не как-нибудь, а с отличием. Единственное, что его оправдывает — все-таки он окончил не мой родной аэромеханический и не «космический» факультет.

Поскольку именно авиационное двигателестроение было в те годы основным объектом моих исследований, я так и сел… Дело в том, что авиационные и космические реактивные двигатели не так различны с технической точки зрения (в конце концов, в обоих тягу создает реактивная струя, образующаяся при сгорании топлива, только авиационный мотор берет кислород для этого горения из атмосферного воздуха, а ракетный двигатель, рассчитанный на работу в безвоздушном пространстве, возит с собой окислитель), как с экономической. Двигатель современного гражданского самолета рассчитан на долгую и сложную жизнь — десятки тысяч летных часов, т.е. порядка десяти или более лет интенсивной эксплуатации, на протяжении которых он проходит несколько капитальных ремонтов, множество более мелких операций технического обслуживания. Подавляющая часть затрат на протяжении его жизненного цикла приходится на этап эксплуатации. Одни затраты на топливо за этот период на порядок превосходят цену самого двигателя — вот почему так важна даже небольшая экономия топлива, а прожорливый двигатель (а заодно и самолет, на котором он стоит) иногда никому не нужен даже даром. Эффективность работы мотора во многом зависит от совершенства системы сервиса, которая включает в себя ремонтные центры и склады запчастей по всему миру. Во многом, именно о ее неразвитость «споткнулось», выйдя на свободный рынок, отечественное машиностроение, в т.ч. авиапромышленность: оказывается, мало разработать и произвести хорошую машину. Продавая ее, ты заключаешь «контракт на всю жизнь». Ты продаешь, на самом деле, не машину, а весь ее жизненный цикл, всю эту сложную систему. Что касается ракетного двигателя, он работает один раз (за исключением крайне редких многоразовых систем, которые, впрочем, тоже не совершат десятков тысяч полетов). Это ни в коем случае не означает, что экономика космической отрасли проще и примитивнее — она просто совершенно другая.

Прошу прощения, читатель, если тебе кажется, что я «гружу» тебя ненужными подробностями. Эти самые подробности — необходимый багаж для отраслевого экономиста. И в других отраслях, будь то добыча нефти, фармацевтика или гидроэнергетика, этих тонкостей хватает. С экономической точки зрения, специфика продукции и технологии ее производства определяет уникальную структуру затрат (т.е. соотношение между зарплатой, стоимостью сырья и материалов, амортизацией оборудования и т.п.), особые закономерности спроса на продукцию и т.п. Как следствие — свои виды рисков, свои специфические институты рынков. И человек, желающий заниматься отраслевой экономикой (тем более, в наукоемких отраслях, где продукция и технологии сложнее), обязан понимать эти особенности.

Симптоматично в этом смысле недавно прочитанное мной введение к новому учебнику моей бывшей коллеги по кафедре экономики МФТИ, доцента, кандидата экономических наук, преподавателя ВШЭ и РЭШ Аллы Александровны Фридман. Квалифицированный экономист-математик, она приложила свои навыки в сфере теории оптимального управления к насущным проблемам добычи полезных ископаемых. Книга называется «Экономика истощаемых природных ресурсов». И во введении сказано, в частности, следующее[15]:

«…освоение курса требует не только познаний в области микроэкономики, теории промышленной организации, макроэкономики, но и соответствующей математической культуры. Необходимый математический аппарат включает дифференциальное и интегральное исчисления, методы оптимизации, теорию оптимального управления. Эмпирический анализ предполагает наличие определенной квалификации в использовании эконометрических методов».

Я тщетно искал в этом подробном перечне хоть что-нибудь вроде основ нефтегазового дела, технологий разведки и добычи полезных ископаемых и т.п. Естественно — не царское это дело, экономисту копаться во всяких скучных технических и естественнонаучных подробностях. Хотя, если бы знать, что, например, объем извлекаемых запасов зависит от интенсивности добычи — может быть, постановки оптимизационных задач были бы более содержательными и актуальными. Если понимать, что отклонишься от оптимального, с технической точки зрения, режима разработки в любую сторону — захочешь ли выкачать «все и сразу», или, наоборот, попытаешься «прикрутить краник», ожидая более выгодных цен — и недосчитаешься десятков процентов. По-моему, учесть такие тонкости в моделях не только полезно (поскольку модели будут ближе к реальности) — это еще и интересно для исследователя. Хотя, возможно, выводы получатся «политически нежелательными»?

«Железо» надо знать. В противном случае — одно из двух. Или работа получится ни о чем (а таких сейчас — хоть отбавляй: любой желающий может зайти на сайт ВАК РФ и увидеть, сколько докторских диссертаций по экономическим наукам в последнее время посвящены обобщенной «инновационной модернизации»). Или можно сильно насмешить окружающих, как мой старший коллега (не постеснявшийся повторить свой перл на конференции преподавателей экономики технических вузов). Увы, в среде «современных экономистов» по-прежнему принято думать, что учебник по экономике авиационной промышленности получается из учебника общей экономической теории заменой слов «рынок апельсинов» на «рынок самолетов»…

Осведомленные читатели мне возразят: а ты знаешь, сколько среди преподавателей и студентов ВШЭ и РЭШ людей с базовым инженерным, физическим, математическим образованием — тех же «физтехов», «мехматовцев», «маёвцев», «губкинцев» и т.п.? Знаю, причем, многих — лично. И вынужден особо подчеркнуть: это никоим образом не делает их специалистами в отраслевой экономике. Например, чтобы успешно работать в сфере экономики авиационной промышленности, совершенно недостаточно окончить (хотя бы и блестяще) любой технический факультет МАИ и ВШЭ. Простая авиационная аналогия: если в правильном порядке разложить на бетоне все составные части самолета, посадить сверху экипаж, даже залить получившуюся «инсталляцию» топливом — она не полетит. Система не равна сумме составных частей. Отраслевая экономическая наука — это самостоятельная системная дисциплина (точнее, не одна — их столько, сколько отраслей в народном хозяйстве), хотя и находящаяся на стыке экономики и техники. Более того, в любой отраслевой экономике возникают свои понятия и методы, которых нет ни в общей экономической науке, ни в соответствующей области техники.

Когда в декабре прошлого года готовилась встреча ректора РЭШ С.М. Гуриева со студентами и сотрудниками нашей общей alma mater, МФТИ, всем желающим предлагалось задать высокому гостю вопросы — заранее, в электронной форме, чтобы на встрече Сергей Маратович мог на них обстоятельно ответить. Тематика не ограничивалась — приветствовалось обсуждение любых актуальных экономических проблем. Несмотря на ажиотаж вокруг пресловутого глобального финансово-экономического кризиса, мне казались более насущными (тем более, для нашего вуза) вопросы, касающиеся непосредственно наукоемкой промышленности. Если глобальный кризис привел в некоторое напряжение тех, кто работает в финансовых, консалтинговых фирмах и компаниях, торгующих сырьем, возможно, заставил «средний класс» несколько умерить потребительские аппетиты, то как назвать ситуацию в отечественной наукоемкой индустрии, для которой Физтех готовил выпускников?! Не будет преувеличением сказать, что многие отрасли этого сектора российской экономики (такие, как электронная промышленность, робототехника, наиболее «продвинутые» подотрасли станкостроения, приборостроения, фармацевтики и др.[16]) просто прекратили существование еще в начале 1990-х гг. Еще некоторые существуют скорее номинально — как гражданское авиастроение, выпускающее в год по 7-12 самолетов, в то время как, например, «Боинг» недавно повысил выпуск одной лишь (хотя и самой популярной) модели до 38 самолетов в месяц[17]. Соответственно, стали ненужными исследования и разработки в этих областях, деградировало образование. По объективным внешним причинам, а не потому, что преподаватели ленивы или коррумпированы, как утверждают образовательные «реформаторы» (точнее, преподаватели становятся такими под воздействием тех самых объективных причин). Поскольку научить, например, рассчитывать аэродинамику летательного аппарата можно, во-первых, только того, кто всерьез собирается этим заниматься в дальнейшем, и во-вторых, только если учить будет профессионал, который сам «поднимал на крыло» реальные проекты.

Так вот, если последние пару лет в строительном комплексе, розничной торговле и туристической индустрии — кризис, то каким словом назвать положение, сохраняющееся в наукоемком секторе нашей промышленности уже второе десятилетие?! И конечно, мне казалось гораздо интереснее услышать, что известный российский экономист посоветует делать студентам и преподавателям своей alma mater, особенно тем, кто все-таки хотел бы работать по специальности (причем, на родине)? Потому я и задал через сайт следующие три вопроса:

1. Уважаемый Сергей Маратович, есть ли, на Ваш взгляд, будущее у наукоемкой и высокотехнологичной промышленности в России? Если да, то какие именно отрасли имеют наилучшие перспективы развития?

2. Считаете ли Вы, что каждая наукоемкая отрасль обладает отраслевой спецификой, достойной внимания экономиста, или все они — «такой же бизнес, как и любой другой»?

3. Занимаются ли преподаватели, студенты и выпускники РЭШ экономическими проблемами тех отраслей, для которых Физтех готовит выпускников? Если да, то кто именно, как с ними связаться и ознакомиться с их работами?

На встрече эти (или хотя бы близкие к ним) вопросы вообще не прозвучали. Наверняка по чисто техническим причинам, но ответы все равно интересно знать, и не мне одному.

Ответ на первый вопрос неплохо сформулирован в статье одного из сотрудников ВШЭ (вообще, для выяснения принципиальной позиции полезнее читать не высказывания первых лиц вроде С.М. Гуриева и Я.И. Кузьминова — все-таки эти люди понимают, что они на виду, и слова взвешивают, а статьи, написанные «своими для своих») под откровенным названием «Зачем нам наука?»[18]:

«Если говорить о тематиках и формах, то для нас лучше всего развивать IT-образование в вузах. В отличие от нано, био или зеленых технологий программистам требуются минимальные стартовые инвестиции. Кроме того, им грозит меньше проблем с таможней и материальным обеспечением (от подключения к электросети до поставок биореактивов). Уже сейчас наша индустрия софта смотрится неплохо и реализует продукцию за рубеж.

Остается “социальность”, и она прямо требует от государства развития главной для современного западного мира отрасли научного знания — биомедицинских исследований… Почти все остальное для блага населения можно закупать за рубежом, в т.ч. значимые для РФ энергосберегающие технологии, решения для добычи полезных ископаемых и транспорта».

Вот такой ответ на вопрос о приоритетных отраслях, хотя и не озвучивается вслух первыми лицами, но реализуется де-факто, по крайней мере, в том смысле, что, за исключением информационных технологий (а также пока лишь обещанных в будущем нано-, био- и т.п. — здесь, как знают капитаны нашей наноиндустрии, чем туманнее будущее, тем щедрее финансирование), все прочие наукоемкие отрасли в наших вузах и государственных решениях (вплоть до самого высокого уровня) оказываются не в чести. Какое машиностроение, авиация, космос?! Отстало, старомодно, батенька! Скоро совсем другая жизнь настанет, сплошное телевидение… тьфу, сплошные информационные и биомедицинские технологии!

Любой такой перечень (в т.ч. и перечень, озвученный президентом РФ Д.А. Медведевым в программной статье «Россия, вперед!»[19] — можно заметить, что набор приоритетов в статье И. Стерлигова на него весьма похож) сразу вызывает простые вопросы. Почему именно эти отрасли выбраны в качестве приоритетных? Смогут ли они обеспечить относительно массовую занятость в хайтеке, науке и образовании значительной доли россиян, или 99,99% нашего народа придется выбирать профессии, мягко говоря, попроще? Наконец, где гарантия, что в этих — относительно новых для нас отраслях — мы добьемся успеха, если в современной России пришли в упадок даже те отрасли, в которых СССР был на мировом уровне? А уж если углубляться в конкретику… начну со столь модных сегодня ИТ.

Во-первых, как бы ни «смотрелись» наши программисты, даже ведущие отрасли нашей экономики уступают по масштабам выручки индийским программистам, занявшим лидирующие позиции на мировом рынке оффшорного программирования. Но почему-то Индия не собирается на этом основании свернуть все остальное. Наоборот — активно развивает то же авиастроение и т.п.

Во-вторых, когда говорят «мы будем заниматься информационными технологиями», грамотный человек задаст уточняющий вопрос: технологиями чего? Любая технология — не самоцель, а средство. И если речь идет об ИТ производственного назначения, то для их разработки необходимо знать область приложения, те отрасли экономики, в которых эти ИТ предполагается применять. От этого зависит, какие именно технологии необходимо развивать, в каких направлениях, какой эффект они принесут пользователям, и каким будет спрос на них. Так что, как ни крути, заниматься «чистыми» ИТ можно только на уровне оффшорного программирования, выполняя простые рутинные операции по заданию свыше. А формировать его будут люди, понимающие, что это за технологии, и зачем они нужны.

В-третьих, информационные технологии сегодня немыслимы, например, без космоса (который в перечень приоритетов И. Стерлигова не вошел). Это и спутники связи, и навигация, и геоинформационные системы.

Продолжим разбор полетов. Биомедицинские технологии — конечно, модное направление. Тем более, «главное для современного западного мира» (а значит, и для каждого приличного человека, не так ли?). Авиацию и космос развивать не надо, мы лучше медицинской техникой займемся. А знает ли автор, сколько новых знаний о человеческом организме и его возможностях, о здоровье, психике и т.п., принесла авиационно-космическая медицина? Сколько технологий и приборов перешло в «гражданскую» сферу из этой области? Еще одна цитата из той же статьи[20]:

«В СССР и РФ их (т.е. биомедицинских технологий. — В.К.) вес был и есть пугающе мал в сравнении с развитыми капиталистическими странами. В определенном смысле, это последствие старой советской реформы, выделившей медицинские факультеты университетов в отдельные вузы, что противоречит мировой практике».

Т.е. автор сетует на сложившийся в нашей стране отрыв медицинских вузов от других факультетов университетов — но нимало не смущается, предлагая развивать две изолированные отрасли, а остальное «закупать за рубежом». Вот еще одна яркая иллюстрация: что бывает, когда о науке и высоких технологиях берутся судить «универсалы».

Кстати, насчет импорта «значимых для РФ энергосберегающих технологий, решений для добычи полезных ископаемых и транспорта». В РФ (как и во многих других странах) существует специфика природно-климатических, социально-экономических и др. условий, требующая особых «решений для транспорта», энергетики и др. Можно привести множество конкретных примеров таких потребностей, которые зарубежные производители не удовлетворяют и не собираются удовлетворять. Например, низкая плотность населения и транспортной сети на большей части территории России, вопреки распространенному стереотипу, вовсе не способствует развитию воздушного транспорта, а совсем наоборот. Верно, во многие населенные пункты «только самолетом можно долететь», но если до аэропорта придется ехать двое суток на оленях, да еще и ждать рейса несколько дней — авиация теряет свои общеизвестные преимущества (скорость, комфорт). И для решения транспортных проблем многих российских регионов требуется принципиально новая техника[21], причем, не похожая даже на «малую авиацию» западного производства, которая вовсе не создавалась для решения социальных проблем, мягко говоря, небогатого населения.

Внимательный читатель спросит: а почему вообще предлагается из широчайшего спектра направлений науки и техники выдернуть (с обоснованием на уровне «мнений» в Интернет-форумах и блогах в Твиттере) одно-два? А вот почему:

«НИИ старого типа созданы для совсем других целей, и факты их перестройки под рыночную действительность предсказуемо редки. Зато денег на них мы продолжаем тратить неприлично много… (выделено мной. — В.К.) …то, что былые академические масштабы не нужны новой России — факт».

Это, смотря какой «новой России»… В 1990-е, поступая на Физтех и обучаясь сначала в его стенах, а потом в базовых организациях — тех самых академических и отраслевых НИИ — мы застали такую «новую Россию», в которой даже среднее образование казалось непонятным атавизмом…

Неприлично большие объемы финансирования институтов РАН — это, конечно, основная беда нашей науки. Причем, особо крупными они являются уже пару десятков лет (автор ведь ясно сказал — «продолжаем»). Наши «флагманы» уже знают, как с этим вопиющим безобразием покончить. У них уже готовы прогрессивные рецепты реформирования «загнивающей» российской науки. Об этом (и о том, «зачем им наука» вообще) я собираюсь написать отдельно, не в этой статье. А пока вернемся к экономике хайтека и к вопросам, заданным мною С.М. Гуриеву. По второму из них — о наличии экономической специфики наукоемких отраслей — надеюсь, у читателей сомнений уже не осталось.

По секрету скажу, что частично могу сам ответить на третий вопрос (занимаются ли студенты и выпускники РЭШ экономикой наукоемкой промышленности), причем, положительно. Некоторые мои ученики решили, наряду с дипломом Физтеха, получить и диплом Российской экономической школы. А под моим научным руководством они занимаются экономикой наукоемких отраслей промышленности, прежде всего — авиастроения. И являются отличной иллюстрацией тезиса, который я высказал выше: отраслевая экономика — это самостоятельная наука, требующая особого изучения. Вот для примера мой аспирант Т. Успешно подготовил несколько публикаций (разных, конечно) в ведущих научных журналах, а вопросы, поднятые им, в свою очередь, положили начало целому ряду новых исследований. Окончил оба упомянутых вуза с отличием. Факультет аэромеханики и летательной техники МФТИ, т.е. является грамотным инженером-исследователем в определенной области авиационной техники, но именно техники. И РЭШ, т.е. уверенно владеет современной, но именно общей экономической теорией. И сами по себе эти два диплома никоим образом не делали его специалистом по экономике авиационной промышленности — этой самостоятельной системной дисциплине его пришлось доучивать в индивидуальном порядке.

Миф об «универсальности» экономических и управленческих знаний проник (благодаря целенаправленной образовательной политике) во все сферы нашей жизни. И если в советское время посмеивались над такими «универсалами», постигшими «общие принципы партийного руководства», то сейчас надо быть очень смелым человеком, чтобы усомниться в универсальности «общих принципов корпоративного менеджмента». Только в советское время, простите за банальность, чтобы занять пост министра (а перед тем — сотрудника главка министерства, затем начальника главка), нужно было пройти все ступеньки — от рабочего или рядового инженера, м.н.с., до директора завода или института, генерального конструктора. Причем, работу на этом ответственном участке желательно было не завалить. Сейчас… даже не буду приводить конкретных примеров, достаточно зайти на сайты любых наших министерств и ведомств, ведущих предприятий (в т.ч. оборонно-промышленного комплекса) и почитать биографии руководства. Конечно, профессионалы кое-где остались, но они уже — уходящая натура. Недобитые «красные директора». И в промышленности, и в госаппарате делаются головокружительные карьеры, в которых профессионализм, мягко говоря, не является главным фактором успеха. Люди не просто занимаются — руководят тем, о чем не имеют понятия. С соответствующими последствиями для предприятий и отраслей. Как признал недавно молодой экономический обозреватель «Известий» (которого, впрочем, самого иногда упрекали в незнании специфики тех отраслей, о которых он берется писать)[22]:

«В “проклятущем” СССР… правило было: хочешь стать директором — поработай мастером. Пороху понюхай. Нынче это правило прямо поднимается на смех. Мы видим 20-летних топ-менеджеров госкомпаний и 25-летних замминистров. Мы слышим, что “в дурном совке” воспитывали “замшелых технарей”, которые “слишком глубоко” знали, откуда берутся нефть и детские носочки. “Эффективному менеджеру” ничего этого не надо знать. Он спускается с небес, поводит зраком и силой мысли движет процессами. Что-то серьезное (еще более серьезное) случиться должно, чтобы эти воззрения поломались. Чтобы государство начало вкладывать деньги в обучение реальной экономике, всамделишной коммуналке, а не “реальной политике”. Хотелось бы, чтобы это случилось раньше, чем кончится нефть. Прежде, чем упадет еще несколько крупных инфраструктурных объектов…»

Лучше не скажешь. Впрочем, людей дела не приходится убеждать в необходимости изучения именно отраслевой экономической науки (а также соответствующих технических наук). Но куда деваться, если такой компетентностью не обладаешь, а заниматься проблемами наукоемкой промышленности вдруг стало модно и выгодно? Правильно, надо этот процесс… возглавить.
Сага о Форсайте, или Невиданные обороты

ВШЭ стала одним из головных исполнителей НИР по составлению «Долгосрочного научно-технологического прогноза РФ», а конкретнее — отвечала за разработку и опробование методологии так называемого Форсайта. На этом модном слове остановлюсь подробнее.

Во-первых, это система национального стратегического планирования, при которой по любому значимому вопросу (о повороте ли северных рек, о преобразовании милиции в полицию или о полете на Марс) учитывается, по возможности, большее число аспектов и заинтересованных сторон. Возьму для примера свою родную отрасль. О будущем авиации необходимо говорить не только с авиастроителями и авиаперевозчиками (хотя с ними — бесспорно, в первую очередь), но и с представителями других отраслей промышленности (с металлургами и химиками, от которых зависит появление новых материалов, с производителями электроники — поставщиками приборов, и т.п.) и транспорта (ведь гражданская авиация конкурирует и, между прочим, сотрудничает с железными дорогами, автобусным транспортом и т.п.). С региональными властями (воздушный транспорт позволит улучшить транспортное обслуживание), с топливно-энергетическим комплексом (сколько будет стоить топливо, сколько его будет добываться в будущем, будут ли доступны новые виды топлива). Не останется в стороне и система образования (чему и кого учить, в каком примерно количестве). И даже тех, кто не будет летать на самолетах или выпускать их, авиация касается (с экологической точки зрения, да хотя бы и потому, что аэропорты занимают очень существенные площади в населенных районах). Понятно, что «утрясти» всю эту сложную систему взаимосвязей «за один проход» не удастся — процедура проходит в несколько итераций.

Во-вторых, в рамках этой системы планы разрабатываются с участием тех, кому их предстоит выполнять, что повышает шансы их успешной реализации. Меньше риск принятия заведомо невыполнимых планов. К тому же, если ты сам приложил руку к разработке стратегии — выполнять ее будешь совсем с другим настроением, чем, если бы тебе ее «спустили сверху». Т.е. это система демократичная, позволяющая учесть мнения и интересы широкого круга лиц. В то же время, демократизм не отменяет профессионализма. И, например, с главой муниципалитета уместнее обсуждать проблемы землеотвода под аэропорт или улучшения транспортного обслуживания населения, а не жаропрочные покрытия турбинных лопаток.

Однако в «русском Форсайте» были извращены все вышеперечисленные принципы. О качестве этой работы, а также о маленьких хитростях ее организации подробно рассказано в газете «Троицкий вариант»[23]. Пересказывать не буду — это все равно, что пересказывать стихи в прозе. Если кратко — мнения высказываются экспертами, подбор которых произволен и непрозрачен, чья компетентность в отраслевых проблемах, мягко выражаясь, нуждается в дополнительном обосновании (причем, глупо требовать в обоснование этих мнений каких-то строгих расчетов, моделей и методик). Качество получившегося «документа» таково, что возникает вопрос — неужели из десятков миллионов рублей, выделенных на эту работу, не нашлось нескольких десятков тысяч на вычитку одним грамотным редактором? Судьбоносные решения принимаются в узком кругу начальников — настолько узком, что ведущие ученые отрасли и руководители предприятий потом удивленно спрашивают друг друга: «не знаешь, кто это придумал?» Что уж говорить о реалистичности этих планов… И, в довесок, хотя в этой области ВШЭ официально работает на конкурсной основе, получается это у нее так здорово (из 19 лотов — 19 выигрышей), что объяснение может быть только одно. Подавляющее интеллектуальное превосходство над всей остальной страной. Все стесняюсь спросить: а им не скучно с нами вообще?

Ну, к тому, что наши реформаторы, на словах ратуя за демократию, на деле всегда силой загоняют нас, неразумных, в светлое будущее, мы привыкли. Яркий пример — ЕГЭ: вряд ли это новшество, будь оно вынесено на широкое обсуждение, поддержала бы хоть одна заинтересованная группа — школьные учителя, вузовские преподаватели, родители абитуриентов. Обычно недемократичный характер оправдывается именно профессионализмом «просвещенного диктатора» — дескать, выработка сложных решений не может быть уделом плебса.

Расскажу о тех чудесах профессионализма, которые я вижу в разработке стратегий и программ развития наукоемкой промышленности. В этом году мне попал в руки рабочий вариант новой редакции… скажем так, одного из основополагающих документов, определяющих будущее нашего авиастроения (сам этот документ несекретен, его действующая редакция висит на сайте Министерства промышленности и торговли РФ). Первое, что бросилось в глаза — слово «широкофизюляжный» (самолет, естественно). Подумал — надо же, какая забавная опечатка, сразу в двух буквах! Но когда я увидел такое же написание слова «широкофюзеляжный» по всему документу, наряду с прочими грамматическими ошибками в отраслевых терминах (хотя и не только в них), стало ясно, что для авторов авиастроение — «такой же бизнес, как и любой другой». Авторы обещали «инновационные принципы организации бизнеса» в авиастроении. Но самая инновационная деталь, которую я и мои коллеги в ведущих отраслевых НИИ и вузах нашли в этом документе — то, что теперь стандартные этапы развития любого проекта, такие, как выпуск рабочей конструкторской документации на изделие, прохождение макетной комиссии, первый вылет и т.п. — именуются на западный манер: Gate 1, Gate 2, Gate 3… Можно сказать, что это — символическая иллюстрация всей нашей «инновационной модернизации»: модными англицизмами подменить суть дела, в котором не разбираешься. Отмечу еще одну символическую деталь: как известно, после Уотергейтского скандала в США это словечко, «гейт», стало нарицательным, и обозначает позорище в особо крупных размерах…

Аналогичная ситуация и с другими основополагающими программными документами, определяющими будущее отрасли. Да, они абсолютно открыто представлены на сайте Минпромторга, но попробуйте выяснить их авторство! Только неофициальным путем мне удалось выяснить, какие консалтинговые фирмы (!) генерировали сии «интеллектуальные продукты». У этих фирм нет сайтов. Их сотрудники не отметились доступными научными трудами по экономике нашей отрасли. Как именно они получили заказы на выполнение этих работ — лучше не задумываться. Проще говоря, почти никто не знает, кому, и на каком основании была доверена разработка программ развития одной из ведущих отраслей наукоемкой промышленности (а заодно — и оборонно-промышленного комплекса) России. Особо подчеркну дикость ситуации: сам результат работы совершенно несекретен, все эти концепции и стратегии обнародуются профильными министерствами. А вот разработчиков (тем более, критерии их выбора) не увидеть! Хотя даже для выполнения суперсекретных по своему содержанию оборонных заказов объявляются вполне открытые конкурсы, ход которых активно обсуждается в прессе и в обществе. И, например, все желающие в США могли проследить, как союз фирм Lokheed, Boeing и General Dynamics выиграл у Nortrop и McDonell Douglas конкурс на создание истребителя пятого поколения, ныне известного как F-22 Raptor. При всем том, что самолет содержит массу деталей и узлов, сам факт наличия которых засекречен. Но фирмы-участники — вот они, на виду!

Ну да ладно — какая разница, какого цвета кошка, лишь бы ловила мышей! Но увы, мне (как и моим коллегам — например, ученым ЦАГИ, преподавателям МАИ и МФТИ) не удалось познакомиться с методическим обоснованием всех этих программ и стратегий. Структурные изменения (образование Объединенной авиастроительной компании и др.), в лучшем случае, оправдываются туманными ссылками на «мировой опыт», который интерпретируется так, как это нужно в данный момент. С экономической точки зрения, мне до сих пор совершенно неясно, почему механическое объединение всех российских авиастроительных заводов и КБ в «один большой малохудожественный театр» приведет к процветанию отрасли? Как показывает уже накопленный опыт реальной работы, порядка и ответственности больше не стало; не произошло даже обещанного устранения конкуренции между российскими авиастроителями — просто теперь конфликты из открытых перешли в разряд подковерных. Хотя и прорываются время от времени «из-под ковра» скандалами на всю Россию и даже на весь мир[24].

Еще хуже обстоит дело с продуктовой программой, определяющей, сколько и чего будет производиться (причем, озаботились ею уже после структурных перестановок — правильно, ведь главное — кресла поделить и таблички повесить, а что выпускать собираемся — дело десятое). На основе каких прогнозов планируется продать те или иные количества перспективных российских самолетов (а эти количества варьируют в зависимости от того, кто является основным адресатом того или иного документа)? Какие основания полагать, что их купят? Почему выбраны именно те, а не иные значения их технико-экономических параметров? Расчетов, обосновывающих эти цифры, моделей и методик, по которым они выполнялись, не найти. Как не найти в научной печати (хоть российской, хоть зарубежной) работ авторов этих концепций, стратегий и программ. Т.е. даже не знаешь, что критиковать… Ту же песенку про нанотехнологии еще долго можно цитировать применительно ко многим другим отраслям:

Отчего не видать результата пока,
И все цифры — ого! — как одна, «с потолка»…[25]

По крайней мере, наши исследования и расчеты[26] порой приводят к совершенно иным выводам и рекомендациям. Говорю это, чтобы подчеркнуть: позитивная альтернатива принятым «стратегиям» и «концепциям» есть, и в авиастроении, и во многих других отраслях, несмотря на упадок отраслевой экономической науки (а с чего ей расцветать, если ее никто уже не слушает?).

Коллеги не раз мне говорили — а ты не боишься вот так выносить сор из избы? Боюсь. Даже сами по себе заказы на подобное «экспертно-аналитическое обеспечение государственного управления» (так это, оказывается, называется официально) приносят нужным людям доходы на уровне десятков миллионов рублей в год (на душу), а речь в соответствующих документах идет о выделении сумм порядка десятков миллиардов рублей, и это только по нашей отрасли. В этой сфере играют в серьезные игры[27]. Но еще больше я боюсь того, что отрасль окончательно развалится при нашем попустительстве. «Универсалы», понятное дело, так же легко упорхнут в другие отрасли, а вот мне как-то жалко терять свои профессиональные компетенции. Да и работать хотелось бы на родине.

Понимаю, что кому-то мой рассказ навеял известное двустишие:

И всё сводилось к одному:
Отдайте мне, а не ему!

Ведь читатели могут подумать: дескать, автору не досталось от экспертно-аналитического «пирога» — вот и бесится, завидует. Спешу успокоить: достается — и мне, и некоторым моим коллегам. О том, как с барского стола крошки падают и грамотным добросовестным исполнителям, неплохо описано в фельетоне «Я б в писатели пошел…»[28]. Сказка — ложь, да в ней — намек… Кто-то ведь должен исправлять «широкофизюляжные» шедевры перед их опубликованием, и давать хоть какое-то научное обоснование (кстати, иногда дозволено писать хотя бы и разгромную критику — учитывать ее в итоговом документе необязательно, зато можно потом честно сказать: «решения приняты на основе всестороннего научного анализа»). При этом я могу успокаивать свою совесть тем, что порученную мне работу выполнил аккуратно, хотя спасут ли добротные пуговицы дрянной костюм — вопрос дискуссионный. Кроме того, мне доводилось не раз выполнять конкретные промышленные заказы фирм (в т.ч. зарубежных), которые, в отличие от нашего бесконечно богатого государства, хотят получить не наукообразные размышлизмы, а реально работающий метод, от которого зависят их доходы и расходы.

Так что лично мне работы хватает — скорее, не хватает времени ответить на все предложения. Но псевдоэксперты приносят лично мне вред в двух отношениях.

Во-первых, повторюсь, все-таки именно им поручается выработка наиболее принципиальных решений (или они уже выработаны наверху волюнтаристским образом, и остается их «обосновать»?). Профессионалов же подключают для решения частных вопросов, но только в рамках уже определенной «генеральной линии». Зачастую ведущей в никуда.

Во-вторых, они наносят непоправимый ущерб репутации экономической и управленческой науки. Вполне заслуженное этими «экспертами» презрение в среде отраслевых ученых, инженеров, рабочих, организаторов производства переносится, в том числе, и на меня (поскольку «эксперты» сами на предприятия — ни ногой: как я уже говорил, копаться в отраслевой конкретике — ниже достоинства «продвинутого экономиста»). Не раз уже на моем родном факультете МФТИ в Жуковском, где преподают ведущие ученые ЦАГИ, ЛИИ, ЦИАМ, мне приходилось оправдываться — дескать, я так же, как и вы, отношусь к этим «концепциям» и «стратегиям», и профессиональных отраслевых экономистов, так же, как и вас, инженеров, не спрашивали. И что я могу ответить, когда профессор-аэродинамик возмущенно спрашивает меня: с какой стати в наших «новых» авиастроительных компаниях в отделе аэродинамики — десяток человек, и самый опытный из них (между прочим, сертифицированный пользователь современных зарубежных расчетных программ) зарабатывает 25–30 тысяч рублей, а в отделе маркетинга — под сотню сотрудников, и вчерашний студент приходит на стартовую зарплату в 60–70 тысяч? Я и рад бы ответить, что эти самые маркетологи обеспечивают заказами тех самых аэродинамиков (и в этом случае считать деньги в чужих карманах было бы неправильно), но, увы, понимаю, что это не так. Ничего эти маркетологи на рынке пока не продали, а все деньги выделяются исключительно из бюджета. И по их распределению легко догадаться о приоритетах…

Сложившееся при активном участии «экономистов новой генерации» негативное отношение к экономической науке в нашей промышленности — это сильнейший удар по ее, промышленности, будущему. В норме инженер должен воспринимать отраслевого экономиста как ближайшего и необходимого коллегу, соучастника создания новой техники. Именно отраслевая экономическая наука позволяет сформировать обоснованные требования к перспективному изделию, грамотно выбрать направления прикладных исследований, предсказывать долгосрочные системные риски развития отрасли. Но у меня, честно говоря, язык не поворачивается говорить эти правильные слова своим коллегам-технарям после того, что мы видим в работах «экономистов», посвященных хайтеку.

Во ВШЭ издается специальный журнал «Форсайт» (между прочим, включенный в перечень ВАК), посвященный описанной методике стратегического планирования, и содержащий, надо понимать, примеры ее применения в различных отраслях и странах. Мог ли я пропустить опубликованную там статью с многообещающим названием «Авиация будущего»[29]? Тем более, что со студентами и аспирантами МФТИ мы как раз завершили цикл работ, посвященных экономическому анализу будущего гражданской авиации и авиастроения[30] (подчеркну: исключительно в инициативном порядке, работая за интерес и даже вкладывая свои средства, например, в книгоиздание. Хотя мне казалось, что именно такой экономикой, в первую очередь, и следует заниматься в нашем вузе и подобных ему). Но напрасно я ожидал увидеть там, хотя бы в обзорном виде, ответы на следующие вопросы:

• есть ли социально-экономические и технико-экономические предпосылки достижения массовой доступности авиатранспорта (а сейчас он является элитным — летает лишь около 10% населения России и примерно столько же — в мире, и в основном, это население стран «золотого миллиарда»)?

• если даже авиаперевозки станут доступными большинству населения, не приведет ли это к экологическому и энергетическому коллапсу (экологам давно известно[31], что, если бы, например, весь мир принял стандарты потребления населения Калифорнии, ресурсов планеты хватило бы на несколько месяцев)? И если такая опасность реальна, как с ней бороться?

• следует ли российскому авиастроению ориентироваться на конкуренцию с ведущими мировыми производителями в прочно занятой ими и узкой нише (той самой, что обслуживает от силы 10% населения), и, если да, то в каких сегментах? Или же попробовать создать «авиацию для России» (а какой она должна быть?), чтобы инновационное развитие отрасли помогало решать насущные социально-экономические проблемы страны?

Я думаю, что широкому кругу читателей эти вопросы не покажутся скучными и узкоспециальными. Потому что в экономике нашей отрасли как в капле воды отражаются фундаментальные проблемы мирового экономического развития. И, замечу, если нет научно обоснованных ответов на эти вопросы — никакой «стратегии развития отрасли», на самом деле, тоже нет.

Конечно, таких вопросов в статье даже не ставилось. Максимум — «новости» о планах запуска в серийное производство моделей, разработанных в прошлом веке (это важно, но все же, к «авиации будущего» не относится), да надерганные из газет и с новостных сайтов сведения о тех или иных, в основном, зарубежных перспективных разработках, летающих «быстрее, выше, сильнее». Следует ли судить о перспективах автомобилестроения по Формуле-1 — дискуссионный вопрос… Очень политически своевременные выводы о необходимости повсеместного внедрения нанотехнологий в авиастроении. Системного экономического анализа будущего авиации я там не увидел (а очень хотелось, поскольку именно этим я и занимаюсь со своими учениками и коллегами). Зато здорово обогатил свою техническую эрудицию. Например, прочел, что

«прямоточный двигатель, установленный на экспериментальном гиперзвуковом летательном аппарате NASA X-43A, благодаря использованию водородного топлива способен разгоняться до оборотов, недостижимых для других типов двигателей»,

и т.п. Поясню, уважаемый читатель: прямоточные реактивные двигатели, за исключением двигателей комбинированных схем, не имеют вращающихся частей[32]. Т.е. написанное напоминает бородатую шутку про авианосец, достигший невиданных для корабля этого класса глубин. В любом случае, прямоточный двигатель хорош не тем, что достигает невиданных оборотов, а тем, что позволяет достичь скоростей, во много раз превышающих скорость звука.

В итоге среди инженеров, ученых естественных и технических отраслей, предпринимателей — т.е. тех, кому и предстоит заниматься инновациями на практике — слово «Форсайт» стало чуть ли не ругательным. А зря — штука хорошая. Конечно, винить авторов данной статьи (и многих других) не в чем — они жертвы намеренно насаждаемого, в т.ч. через систему «передового» экономического образования, стереотипа. Гласящего, что любая отрасль — «такой же бизнес, как и любой другой». При этом, что интересно, у таких «экономистов-универсалов» создают ощущение компетентности, посвященности в отраслевые проблемы. Т.н. «деловая пресса», авторитетная среди наших офисных работников, сейчас активно публикует материалы, в т.ч. посвященные наукоемкой промышленности. Новости бывают, в основном, такого типа: например, двигателестроительный завод Х перешел под контроль компании Y, аффилированной с финансово-промышленной группой олигарха Z, а директор ракетостроительной корпорации N на собрании акционеров сумел ввести в совет директоров еще двух своих сторонников. Только нужно понимать, что описанные новости имеют к экономике этих отраслей ровно такое же отношение, как публикуемые в «желтой прессе» известия о беременности оперной дивы и о попадании в околоток известного дирижера — к музыкальному искусству. Но эти самые «аналитики», «эксперты» и т.п., насытившись такой информацией, и в самом деле начинают думать, что они разбираются в экономике двигателестроения или ракетостроения.

Не только термин «Форсайт» стал ругательным. Вообще, немало хороших слов — демократия, либерализм и т.п. — было безнадежно опошлено в России их реализацией «на местности». А такие слова, как «аналитик», «эксперт» и т.п., уже давно стали синонимами агрессивного невежества, поверхностности суждений, высокомерия по отношению к этим «отсталым» технарям, которым эксперт несет свет передовых знаний. Процитирую ехидное замечание по поводу «экспертов» из другой (хотя и близкой) области[33]:

«Безусловно, Александр Храмчихин знает о баллистических ракетах гораздо больше, чем академик РАН, доктор технических наук, заслуженный изобретатель СССР Юрий Соломонов, прошедший все карьерные ступени МИТа (Московского института теплотехники — В.К.) — от простого инженера до генерального конструктора и директора института. Так же, как наверняка все знает об армии никогда в ней не служивший “военный эксперт” Павел Фельгенгауэр (биолог по образованию)».

Как нетрудно догадаться, речь шла о причинах неудачных пусков ракеты «Булава» и перспективах развития данного проекта. А упомянутые «эксперты» высказывали на сей счет очень категоричные мнения. И хотя политическое кредо цитируемого автора (националистическо-монархическое) мне не близко, в данном случае признаю — лучше не скажешь. На протяжении почти двух десятилетий целенаправленная пропаганда укрепляла любого желающего в уверенности, что он как «интересующийся» в свободное время определенной темой, понимает в ней побольше, чем профессионалы, которые — подумаешь, насмешили! — получили фундаментальное образование и отдали своему делу десятки лет жизни. И еще неясно, что сильнее разрушает отечественные образование и науку — пресловутый ЕГЭ или такое методичное воспитание неуважения к Знанию.

Итак, с одной стороны, наши «флагманы» никогда не занимались серьезно экономикой наукоемких отраслей промышленности — и потому, что не обладают необходимой для этого квалификацией, и потому, что вообще не признают какой-либо отраслевой экономической специфики. С другой стороны, вдруг активно занялись (с ожидаемыми результатами) прогнозированием и планированием развития этих отраслей — а чего же не заняться, если за это теперь платят даже больше, чем за панегирики «свободному рынку». С одной стороны, они ратуют за конкуренцию и прозрачность — а с другой, не прочь застолбить за собой монопольное право без всяких конкурсов выполнять важнейшие разработки в интересах государства и ключевых отраслей экономики. Как говорится, «друзьям — всё, врагам — закон», причем, написанный нами же. Иногда кажется, что наши «флагманы» перестали стесняться этого принципа. Казалось бы, всем известно, что ЕГЭ — почти исключительно детище идеологов образовательных реформ из ВШЭ. Но вот что мы читаем в интервью С. Ландо, декана одного из факультетов этого вуза[34]:

«…я считаю, что приема по результатам ЕГЭ вообще не должно быть. Это часть американской модели образования, другие части которой у нас отсутствуют и нереализуемы в принципе (я сейчас не касаюсь вопроса о том, подходит ли для нас сама эта модель). Альтернативой ей может служить модель поступления, реализуемая в ГУ-ВШЭ. В её основе лежит проведение прозрачных вступительных экзаменов».

Вот это да! Выходит, ЕГЭ — это для прочих. Для плебса. Для всяких там «физтехов», «бауманцев» и т.п. А у нас во ВШЭ — «альтернативная модель поступления».

Напоследок еще раз подчеркну: я лично не имею ничего против ВШЭ и РЭШ как таковых. Понимаю, что это большие организации, в которых, между прочим, работают или учились многие мои друзья, коллеги, ученики. Неоднородные, заметим, организации — чего стоит хотя бы появление вышеупомянутого факультета математики во главе с С. Ландо, учеником Колмогорова и Арнольда (!), что отчасти объясняет его личную позицию по поводу ЕГЭ. Но я против узурпации ими ведущей роли в выработке стратегии развития российских науки, образования и наукоемкой промышленности. Набирайтесь профессионализма в специфических проблемах этих областей и честно соревнуйтесь за право участвовать в этом процессе. Кажется, именно этому учит классическая политэкономия? И уж если диктуете другим какие-то правила — придерживайтесь их, в первую очередь, сами. Как любили диссиденты говорить представителям советской власти, «соблюдайте свою конституцию!»

Владислав Клочков
scepsis.net/library/id_2962.html

В июле 2013 г. Малайзии проходил очередной, 18-й раунд переговоров о создании зоны свободной торговли на базе Транс-Тихоокеанского партнерства — ТТП. Полное название пакта, предусматривающего отмену ограничений на торговлю товарами и услугами, — Trans-Pacific Strategic Economic Partnership Agreement. По своему значение Транс-Тихоокеанского партнерства сопоставимо с создаваемой Трансатлантической зоной свободной торговли — почти 40% мирового ВВП и четверть оборота мировой торговли. Вопросы 18-го раунда включают доступ на рынки, финансовые услуги, права интеллектуальной собственности, правила происхождения товаров, защита окружающей среды, технические барьеры в торговле, инвестиции, конкурентная политика.

Предложение о создании Транс-Тихоокеанского партнерства было выдвинуто в 2003 г. тремя странами — Новой Зеландией, Сингапуром и Чили, поставившими перед собой амбициозную задачу — добиться либерализации торговли в рамках всего Азиатско-Тихоокеанского региона. К тому времени уже на протяжении ряда лет обсуждалась идея создания региональной зоны свободной торговли, однако реальных шагов сделано не было. Правда, возникновение ТТП, четвертым участником которого стал в 2005 г. Бруней — в том же году четыре страны подписали соглашение об учреждении ТПП, мало изменило это положение. В соглашении, вступившем в силу в 2006 г., было заявлено, что его участники создали, в соответствии с нормами ВТО, зону свободной торговли. Далее на протяжении двух лет новая организация практически ничем себя не проявляла.

Дело сдвинулось с мертвой точки лишь в 2008 г., когда данным проектом заинтересовались США, примеру которых вскоре последовали Австралия, Вьетнам и Перу. В 2010 г. переговоры о присоединении к ТТП начала Малайзия, в 2012 г. — Канада и Мексика, в 2013 г. — Япония. Информация о составе участников ТТП носит несколько противоречивый характер. Судя по всему, действительными участниками ТТП остаются его четыре учредителя, а остальные страны соглашение 2005 г. не подписали и ведут переговоры об условиях своего участия, а также о правилах нового торгового блока, которые, как можно ожидать, будут отличаться от установленных действующим соглашением. Иными словами, когда говорят, что такая-то страна вступила в ТТП, имеется в виду, что она присоединилась к переговорам.

Переговоры окутаны завесой тайны и, видимо, продвигаются с большими трудностями. Правда, с одной стороны, задачу несколько облегчает тот факт, что по сравнению с Дохийским раундом, число участников на порядок меньше, и отсутствует противостояние между странами Запада и быстро растущими крупными развивающимися странами, по той простой причине, что последние здесь не представлены. Понятно, что двенадцати странам легче договориться, чем 159-ти государствам. Но, с другой стороны, острота каждого отдельного вопроса от этого не уменьшается. Кроме того, некоторые участники переговоров о ТТП пытаются вынести на обсуждение те проблемы, которые им не удалось включить в повестку дня многосторонних переговоров в рамках ВТО. Эти вопросы имеют небольшие шансы на разрешение, зато у них очень большой потенциал стать причиной затягивания переговоров.

США, например, отстаивают идею, которая не нашла поддержки на Дохийском раунде: ввести порядок, при котором странe-члена ТТП можно было бы обязать поднять трудовые и экологические стандарты до определенного, «международного» уровня. Как и в Дохе, такие предложения встречают со стороны развивающихся стран более чем прохладный прием. При этом все участники критикуют США за то, что они широко используют экспортное кредитование для стимулирования экспорта продовольствия в развивающиеся страны. Сами США проводят такие кредиты по разряду помощи, в то время как их оппоненты считают их разновидностью субсидий. Данная проблема также обсуждалась на переговорах в рамках ВТО, теперь ее пытаются решить на базе Транс-Тихоокеанского партнерства.

Пример Японии, самого «молодого» участника переговоров, позволяет отчасти представить сложность и масштаб задач, стоящих перед участниками переговоров. США еще в 2012 г. выступили с инициативой пригласить Японию к участию в переговорах. Позднее Япония получила официальное приглашение, однако июльский раунд начался без ее участия. Токио обеспокоен возможным негативным влиянием присоединения к ТТП на состояние японского сельского хозяйства. В отношении аграрного сектора Япония длительное время проводит протекционистскую политику. В результате японское сельское хозяйство стало полностью зависимым от государственной поддержки и не способно к открытой конкуренции. По японским оценкам, либерализация аграрного рынка может привести к резкому, примерно на 40%, падению собственного производства основных продовольственных товаров. Понятно, что стремление сохранить поддержку аграрного сектора не встречает понимания у таких крупных игроков аграрного рынка, как США, Австралия и Новая Зеландия.

Разумеется, и в самой Японии не все желают и далее мириться с высокими ценами на продукты питания. Особенно это относится к экспортерам автомобилей, электроники и другой продукции обрабатывающей промышленности, которые были бы не прочь получить более свободный доступ на рынки других стран в обмен на либерализацию ввоза продовольственных товаров. Кстати, ведущие американские автомобилестроительные компании выступили против участия Японии в ТТП. Они опасаются конкуренции со стороны японских коллег, чьи позиции укрепились благодаря подешевевшей иене. Идет поиск компромиссных решений. Через несколько дней после начала многосторонних переговоров к ним все же присоединилась Япония.

Интересы стран региона в отношении Транс-Тихоокеанского партнерства необходимо рассматривать в контексте уже существующих или разрабатываемых интеграционных проектов. Наиболее широким количеством участников отличается АТЭС, которому, впрочем, свойственна и наименее жесткая система обязательств. Самая продвинутая в интеграционном отношении, АСЕАН, объединяет быстро растущие экономики — Бруней, Вьетнам, Индонезия, Камбоджа, Лаос, Малайзия, Мьянма, Сингапур, Таиланд, Филиппины. Обсуждается возможность его расширения за счет присоединения трех — Китай, Южная Корея, Япония, или даже шести стран — Австралия, Индия, Китай, Новая Зеландия, Южная Корея, Япония. Как мы видим, часть стран не ограничивает свое возможное участие каким-либо одним торговым блоком.

До последнего времени Китай приглашения присоединиться к переговорам не получал, хотя формально США не закрывают путь Китаю в ТТП и даже высказываются в пользу его участия. Пекин, в свою очередь, заявляет о том, что внимательно следит за переговорами. Однако, на наш взгляд вероятность его вступления в переговорный процесс в настоящее время невелика. Китайская сторона сетует на то, что в ТТП складывается режим, налагающий на участников слишком строгие обязательства. Действительно, не только Китай, но и другие страны считают неприемлемой американскую инициативу об учреждении в рамках ТТП особого суда для рассмотрения споров между транснациональными корпорациями и правительствами. То же относится к упомянутым выше предложениям о введении международных экологических и трудовых стандартов.

На наш взгляд, все это, безусловно, важные, но не решающие вопросы. При желании их можно обсуждать. Дело в другом. На данном этапе Китай сосредоточился на перспективе расширения АСЕАН. По своей экономической мощи АСЕАН+6 вполне сравним с ТТП: первый блок уступает второму по размеру ВВП, но зато лидирует по объему торговли. Для Пекина АСЕАН+6 представляет такой же способ консолидации своих позиций в регионе. Аналогично, США, которые изначально рассматривали ТТП как средство укрепления своего положения в АТР, пошатнувшегося как раз вследствие усиления Китая. В то же время, следует подчеркнуть, что подход к данному вопросу с позиций противостояния двух соперников, не является единственно возможным. Часть американских аналитиков рассматривает участие КНР в новом торговом блоке как способ обеспечить, что Пекин будет следовать правилам и принципам, сложившимся под влиянием США и их партнеров из развитых стран.

Присоединение Китая к переговорам по ТТП, вероятно, подтолкнуло бы других возможных участников, и фактически означало бы создание зоны свободной торговли в рамках всего региона. На наш взгляд, при всей привлекательности этой идеи, перспективы ее реализации весьма туманны. Объединение США и КНР в рамках одного регионального экономического блока могло бы состояться при условии наличия оснований для более тесного стратегического сближения. Пока такие основания не просматриваются, в том числе вследствие различий во внутриполитическом устройстве этих стран. Приходится констатировать, что на данном этапе речь идет все же об использовании торгово-политических инструментов в борьбе за региональное лидерство.

Исход этой борьбы будет во многом зависеть от того, сумеют ли ведущие игроки заинтересовать остальных участников. Отношение стран региона к амбициям двух претендентов довольно сдержанное. Необходимость выбора между двумя гигантами, и перспектива возможного доминирования одного из них воодушевляет далеко не всех. Правда, в ходе борьбы за лидерство открывается некоторое пространство для маневра. Некоторые страны, как мы видим, его уже используют, участвуя в переговорах сразу по нескольким направлениям.

Россия пока в стороне. Такая выжидательная позиция проистекает, видимо, из общей неопределенности в отношении своих стратегических перспектив. Впрочем, российские газ и нефть купят и без ТТП, а для того, чтобы появилась возможность предлагать другую продукцию, нужно, чтобы изменились условия экономической деятельности не столько на мировом или региональных рынках, сколько в самой России.

«Сложно комментировать встречу Дмитрия Медведева и Барака Обамы хотя бы потому, что оба этих политика на второй срок президентства уже не пойдут. Все их договоренности доживут ровно до конца президентских сроков, а следующие президенты России и США могут отказаться от них. Поэтому если на этой встрече и были достигнуты какие-то договоренности, то это договоренности людей, которые знают, что выполнять их им уже не придется. Они могут говорить, что угодно и делать любые заявления, совершенно точно зная, что люди, которые возглавят США и Россию после них, дезавуируют эти заявления», — заявила в интервью «Русской народной линии» доктор политических наук, руководитель Центра евроатлантических исследований Дипломатической академии МИД России, профессор РГГУ Анастасия Митрофанова, комментируя итоги встречи президента Росси Дмитрия Медведева с президентом США Бараком Обама, состоявшейся на полях форума АТЭС в Гонолулу.

«Особых «прорывов» за последнее время в российско-американских отношениях не произошло, — считает эксперт, — за исключением договора об СНВ, который является больше наследием холодной войны, чем событием, непосредственно относящимся к современности. От СССР России досталась слишком большая военная мощь, которую США постепенно сводит к минимальным размерам. Следует обратить внимание, что главный вопрос — размещение ПРО в Европе — решен не был, и в обозримом будущем не будет. Поправка Джексона — Вэника пока не отменена: Обама всего лишь обещал поставить этот вопрос перед Конгрессом, где сидят все те же антикоммунисты и русофобы (в США это примерно одно и то же), которые ее когда-то одобрили».

Отметим, что в ходе форума Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) президент США Барак Обама объявил о достижении рамочного соглашения о Транстихоокеанском партнерстве, передает РБК. «Нам предстоит работа над деталями, однако можно с уверенность сказать, что конечная цель по созданию единой торговой зоны, включающей 9 государств, будет достигнута», — заявил глава Белого дома. Сейчас Транстихоокеанское партнерство объединяет четыре страны — Бруней, Новая Зеландия, Сингапур и Чили. Когда достигнутое сегодня рамочное соглашение будет окончательно доработано, список стран — участниц торгового пакта пополнится Австралией, Вьетнамом, Малайзией, Перу и США. По словам Б.Обамы, создание подобной торговой зоны приведет к увеличению американского экспорта и поспособствует созданию рабочих мест, что на данный момент является приоритетом политики США. В Транстихоокеанское партнерство не были приглашены Россия и Китай. Со своей стороны премьер-министр Японии Есихико Нода обратился к США с официальным запросом о присоединении к Транстихоокеанскому партнерству. Обама ответил одобрением на запрос Ноды и предложил продолжить обсуждение данного вопроса на ближайших переговорах.

Президент России Дмитрий Медведев так прокомментировал инициативу США по созданию Транстихоокеанского партнерства: «Я пока не очень понимаю, что получится из транстихоокеанского партнёрства. Когда оно заработает и принесёт свои плоды, тогда я скажу, что этот клуб стал для нас интересным, и тогда можно думать о том, хорошо ли, что мы отсутствуем в нём, или плохо. Пока это только проект. Хотя проект небезынтересный, вне всякого сомнения. Поживём увидим», сообщает сайт Кремля.

«Что касается инициативы по созданию Транстихоокеанского партнерства, — продолжила Анастасия Митрофанова, — то надо учитывать, что для США крайне важно сохранять контроль над зоной Тихого океана. Для этого они после второй мировой войны создали целую систему многосторонних военных соглашений, которая включает несколько крупных организаций типа АСЕАН, АНЗЮС, СЕАТО, двусторонние соглашения с Японией, Южной Кореей. Это сложная система гарантий, которая обеспечивает постоянное присутствие Америки в этом регионе и окружает Россию и Китай кольцом американских сателлитов».

По словам эксперта, «когда распался биполярный мир, у США появились опасения, что они могут потерять тихоокеанскую зону, поскольку -под предлогом того, что СССР больше опасности не представляет, государства этой зоны могут попросить США убраться оттуда. Тогда Соединенные Штаты начали создавать несколько иную систему, которая больше является экономической, чем военной. В частности, Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество (АТЭС) было создано как один из инструментов сохранения Тихого океана в зоне влияния США. Естественно, что Америка не заинтересована в том, чтобы Россия или Китай серьезно участвовали в этих инициативах, поэтому они будут продолжать что-то создавать с целью контроля над регионом».

«В АТЭС входит огромное количество стран: весь Евросоюз, Индия, Китай, Россия, Чили… Это сверхсистема, в которую официально входят не государства, а «экономики». Формально АТЭС — не межгосударственная организация, туда входит Тайвань, который государством не является. У США остается заинтересованность, во-первых, в создании именно межгосударственной организации, во-вторых, в создании организации не чисто экономической, а занимающейся и вопросами безопасности, и, в-третьих, в создании организации, в которой не будут участвовать Россия и Китай. Поэтому Транстихоокеанское партнерство — это не дублер АТЭС, а нормальное продолжение американской политики по сохранению контроля над Тихоокеанской зоной. Президент России Дмитрий Медведев прав насчет того, что пока нет никакой ясности, что собой будет представлять Транстихоокеанское партнерство. Это неудивительно, ведь такой организации пока не существует», — заключила Анастасия Митрофанова.

06/05/2013

На предварительных консультациях с США 12 апреля было принято решение, что Япония должна будет участвовать в переговорах по ТТП (Транс-Тихоокеанскому партнерству).

Получается, что Япония сможет присоединиться к переговорам в июле, если, помимо одобрения американского парламента, вступление будет согласовано оставшимися четырьмя из 11-ти стран, входящих в ТТП, среди которых — Канада и Австралия.

На японско-американских консультациях было определено, что параллельно переговорам по ТТП Япония и США приступят к обсуждению по таким беспошлинным сферам, как страхование и государственные закупки, а также интеллектуальная собственность. Кроме того, ожидается окончательная отмена таможенных пошлин в автомобильной сфере, в которой у США всегда были свои интересы, однако это событие всячески откладывается и, возможно, что в самом худшем случае отмена пошлин произойдет только через 10 лет.

Две точки зрения по масштабным уступкам

И на встрече глав государств с президентом Обамой в феврале, и при подтверждении участия в переговорах по ТТП в марте правительство Абэ продолжает продвигаться в направлении вступления в ТТП. Однако по сельскому хозяйству, которое является сферой интересов Японии, правительство не заходит далее повторения фразы: «Для Японии некоторые виды сельскохозяйственной продукции являются очень чувствительной областью».

16 апреля на собрании, открытом Либерально-демократической партией, с одной стороны раздавалась критика результатов консультаций с США: «Слишком много уступок при вступлении (в ТТП)», «Неужели вы забыли о том, что нужно защищать сельское хозяйство?», с другой — была и положительная оценка: «Департамент экономики, промышленности и сельского хозяйства имеет много козырей на руках. Позиции Японии далеко не такие шаткие» (представитель ЛДПЯ по ТТП Коя Нисикава).

Министр по экономическому восстановлению Акира Амири, курирующий проблему ТТП, на пресс-конференции 12 апреля в ответ на вопрос о том, заплачены ли уже высокие вступительные взносы, ответил: «Скоро, но без этого нельзя обойтись, ведь сумма находится в пределах допустимого».

ТТП начиналось с четырех стран-участниц, в 2009 году в соглашение вступили США. Можно рассматривать вопрос по мере последующего продвижения переговоров, но нельзя отрицать, что такие высокие вступительные взносы для Японии были определены в результате ее более позднего вступления в переговоры.

Куда же зайдут предстоящие переговоры? На самом деле подробности обсуждения неизвестны на данном этапе, когда Япония еще не вступила в переговоры, например, что конкретно решается по каждой сфере взаимодействия.

Хотя самым большим камнем преткновения для политиков является все-таки сельское хозяйство. Согласно прогнозу влияния вступления в соглашение, представленном в марте, оборот сельского хозяйства, оценивающийся на данный момент в 7,1 триллионов иен, сократится примерно на 3 триллиона иен — главным образом за счет сокращения внутреннего производства риса, свинины и говядины. Основная причина в том, что произойдет вытеснение более дорогих продуктов сельского хозяйства Японии более дешевым импортом, за счет чего и произойдет упадок внутреннего производства.

Центральный союз сельскохозяйственных кооперативов Японии непоколебим в своей позиции: «Мы просто не можем согласиться. Мы будем всячески выражать свое несогласие». Однако даже сельскохозяйственные круги не выступают единым фронтом, раздаются и другие мнения: «Вступление в ТТП поможет справиться с проблемами, вызванными старением общества и нехваткой рабочих рук, стать поводом для реформ в структуре сельского хозяйства».

Под сельским хозяйством, прежде всего, имеются в виду пять традиционных областей (рис, пшеница, говядина-свинина, молочные продукты, сахар), в которых сильно выделяется степень развития бизнес-среды и эффективности производства.

Например, возьмем производство свинины. По всей стране насчитывается примерно 6 тысяч свиноферм. По сравнению с тем же производством риса это самая крупная и высокоэффективная отрасль сельского хозяйства с мегафермами в несколько десятков тысяч голов скота. Председатель союза свиноферм С. Сидзава считает: «Если мы будем участвовать в ТТП, то для того, чтобы конкурировать с промышленниками из других стран, мы должны будем ослабить высокие стандарты кормов и убоя».

Даже в рисовой отрасли раздаются мнения представителей ресторанного бизнеса и производителей готовой еды, которые потребляют до одной трети от общего объема производства риса в 8 миллионов тонн: «Сколько бы ни было шумихи по поводу ТПП, нельзя, чтобы снижалось основное потребление внутри страны. Мы должны развивать производство риса в стране, чтобы соответствовать запросам потребителя, увеличив объемы и понизив себестоимость» (заместитель директора Ассоциации риса К. Фукуда).

Центральный союз сельскохозяйственных кооперативов не смог помешать движению правительства Абэ в сторону вступления в ТТП, он потерял свою былую политическую силу. Возможно, это и есть момент истины для самого существования союза, который отвечает за политику в сельском хозяйстве, перед выборами в верхнюю палату парламента, которые планируются в июле этого года.

Что будет после вступления в ТТП

На выборах этим летом сельскохозяйственные круги планируют выдвинуть в качестве кандидата от своей организации победившего на прошлых выборах члена парламента Т. Ямада. Шесть лет назад Ямада набрал примерно 450 тысяч голосов. Однако «Сейчас союз не сможет набрать такое количество голосов. Поддержит ли Либерально-демократическая партия, которая продвигает ТТП в парламенте? Идти на выборы или увольняться – все одинаково» (служащий Министерства сельского хозяйства). Выборы в верхнюю палату парламента станут лакмусовой бумажкой, которая покажет соотношение поддержки обществом ТТП и сельского хозяйства.

В Либерально-демократической партии уже начались передвижения с учетом вступления в ТТП. На встрече партии с представителями сельского хозяйства и лесопромышленности 10 апреля лидеры промышленности обозначили свои «инстинкты»: «Прежде всего, сельское хозяйство должно сохраняться с помощью таможенных пошлин. А если сейчас пошлины будут отменены, другие государства смогут использовать это и вмешаться во внутреннюю политику страны. Кроме того, в случае если появятся продукты, которые мы не сможем сохранить, потребуется вмешательство государства, но можно бороться с этим по мере развития ситуации».

«Вступим мы в ТТП или нет, проблемы сельского хозяйства Японии останутся теми же. Мы должны обсуждать, как перестроить эту сферу, воспользовавшись ТТП как катализатором» (управляющий крупного производства риса в Ниигате). Представители сельского хозяйства, настроенные на борьбу, уже заглядывают в будущее после вступления в ТТП.

www.inosmi.ru/world/20130506/208723345.html#ixzz2hJQGrhkZ

«Правительство — это коллектив единомышленников, но не партия»

— Вы уже полгода работаете премьер-министром — вероятно, можно смело говорить о том, что организационный этап формирования правительства завершен. Ранее вы обозначили семь направлений, приоритетных для работы правительства. Что вам удалось решить на этом этапе, а какие вопросы остались нерешенными?

— Если бы я через полгода после прихода на пост премьер-министра сказал, что мы почти все решили, это было бы просто смешно. Мне кажется, для правительства важно, чтобы оно возникло как полноценная команда людей, имеющих общие замыслы. Эти полгода и я, как председатель правительства, и мои коллеги старались создавать общую платформу для работы. И мне кажется, в этом плане все получилось.

Это не значит, что теперь все люди в правительстве причесаны под одну гребенку и в правительстве нет разных позиций. Абсолютно нормально, что у членов правительства есть разные точки зрения на конкретный вопрос. Я здесь придерживаюсь простой позиции: до момента принятия решения надо обсуждать его максимально широко и открыто. После принятия решения дискуссии заканчиваются, и решение должно быть реализовано. Если кому-то принятое решение не нравится, критиковать его можно, но уже на другом месте работы.

Что касается целей работы правительства. Цель в том, чтобы экономика стала нормальной, современной и конкурентоспособной, людям жилось лучше, их достаток становился больше, а стандарты жизни улучшались. Такие задачи ставит перед собой любое правительство, даже правительство, которое работает в кризисный период.

— Вы до сих пор считаете ситуацию кризисной?

— Сейчас ситуация в экономике не кризисная, но она предгрозовая. Это обстоятельство, конечно, наложило отпечаток и на нашу работу в прошедшие полгода. Напомню, с чего началась моя работа в качестве председателя правительства. После того как президент подписал указы, я собрал всех членов правительства и сказал: перед нами стоят вполне практические задачи.

Первое — необходимо утвердить государственные программы. Я считал и считаю, что программный подход должен быть положен в основу формирования бюджета. Второе — утверждение бюджета на 2013 год и на бюджетную трехлетку. Третье — вопросы социального развития, решение задач по увеличению выплат отдельным категориям граждан в соответствии с ранее принятыми решениями. Четвертое — реформа государственной службы. Пятое — работа с экспертным сообществом на принципах «Открытого правительства». Шестое — приватизация. И седьмое — как можно скорее реализовать меры, предусмотренные дорожными картами Национальной предпринимательской инициативы по улучшению инвестиционного климата.

Не мне судить, что из этого удалось, а что не удалось. Могу лишь сказать, что по всем этим направлениям мы продвинулись. Ближайшее заседание правительства я как раз посвящу анализу того, что было сделано за последние полгода.

— Дмитрий Анатольевич, в будущем году вы представите программу работ до марта 2018 года. Какие направления будут приоритетными?

— Мне бы не хотелось предвосхищать представление этой программы, работа над ней продолжается. Вряд ли вы ожидаете от меня, что я объявлю что-то такое, чего и представить себе сейчас невозможно. На мой взгляд, мы должны последовательно отстаивать ценности, которые, если хотите, выстраданы нашей страной.

Это не всегда просто: говоришь об общих моментах — вроде все понятно, но как только погружаешься в конкретный материал — все гораздо сложнее. Например, приватизация. Это ценность или прозаический механизм отчуждения государственной собственности? В какой-то момент я пришел к выводу, что приватизация в России — это не просто передача собственности от государства в частные руки. Это идеологема, которая задает вектор развития страны, которая формирует эффективного собственника, которая означает, что мы не строим экономику, контролируемую государством, государственный капитализм.

Да, деятельность правительства — это всегда набор определенных компромиссов. Тем важнее, чтобы в программе звучали ценностные ориентиры. И они будут представлены в программе.

— Система «Открытого правительства» была создана для того, чтобы улучшить отношения Белого дома с экспертным сообществом. Это получилось?

— Я считаю, что деятельность правительства точно стала более открытой именно в силу внедрения этих механизмов. Получилось ли все? Нет. Это процесс. Но то, что у нас значительная часть законопроектов проходит общественную экспертизу на площадке «Открытого правительства»,— это факт. И мне было очень приятно слышать мнения при обсуждении, например, проекта закона о промышленной безопасности. Бизнесменов на этом обсуждении за язык никто не тянул — они люди вполне прагматичные. И они были искренне удивлены тем, что тяжеловесная машина под названием «правительство» смогла за три месяца создать документ, над которым до этого бизнес работал шесть лет. Просто потому, что наконец вступили в диалог.

— А внутри правительства политического давления на «Открытое правительство» вы не ощущаете?

— Политического давления?

— Очевидно, противники «Открытого правительства» есть и в Белом доме — кому-то оно должно мешать работать по привычным схемам?

— Правительство по своей природе всегда закрытая система. Наверное, не всем сотрудникам аппарата и министерств нравится работать на принципах открытого обсуждения.

Но я не вижу в критике «Открытого правительства» ничего особенного. Внутри правительства все решения должны приниматься в соответствии с законом о правительстве и внутренними регламентами. Мы уже поправили регламент правительства, чтобы внедрить туда принципы «Открытого правительства» как площадку для общественного обсуждения.

— Большинство вопросов, которые сейчас приходится решать правительству,— по существу и по последствиям вопросы идеологические, хотите вы этого или нет. Это касается и вопросов крупных социальных реформ, и вопросов экономической политики. Тем не менее Белый дом всегда настаивал на своей аполитичности. И хотелось бы понять, как вы собираетесь добиваться идеологического единства среди коллег.

— Я не собираюсь добиваться идеологического единства в правительстве. Правительство — это коллектив единомышленников, но не партия. Конечно, ценности должны быть близки. Скажем, у меня в правительстве нет людей, которые бы открыто поддерживали коммунистическую идею.

— А скажем, социал-демократ в правительстве Дмитрия Медведева мог бы работать министром финансов?

— У нас ведь не партийное правительство и не парламентская республика. Если бы мы были коалиционным правительством, тогда, конечно, министром финансов мог бы быть кто угодно. Но если вы спрашиваете меня как человека со сформировавшейся жизненной позицией — я для себя такой ситуации пока не вижу.

Что же касается того, как мы видим отдельные параметры развития экономики, эти взгляды могут быть разными. Если бы я, например, был вице-премьером по социальным вопросам (а я в какой-то момент, по сути, этим и занимался в рамках нацпроектов), у меня был бы свой взгляд на бюджет. Если бы я был министром финансов, наверное, я имел бы в виду точку зрения, похожую на взгляды Антона Силуанова или Алексея Кудрина. Как говорят французы, положение обязывает: мое рабочее место диктует мне приоритеты. С другой стороны, правительство — команда единомышленников, и диаметрально противоположные позиции по всему кругу вопросов — нет, конечно, такое невозможно.

Пока у меня нет сигналов о том, что идеологические расхождения в правительстве и у кого-то из его членов поднялись на такой уровень, что им уже сложно работать.

— И не видите перспективы того, что однажды это случится?

— Думаю, что нет. Хотя, знаете, мне казалось, например, что мои экономические воззрения не столь кардинально расходятся с воззрениями господина Кудрина. А оказалось, что расходятся: он об этом мне прямо сказал, и мне пришлось его уволить. Бывает и такое. Я, кстати, подозреваю, что он сам, когда сказал об этом, о последствиях не думал. Но это уже давняя история. Мы, кстати, с ним за этим столом недавно как раз сидели, он чаю зашел попить.

— Это был визит по его инициативе?

— Да. Пришел, говорит: «Ровно год назад, день в день, вы меня уволили». Посидели с ним, поговорили о делах. Он: «Ну, я буду правительство критиковать». Я отвечаю: «Правильно, Алексей Леонидович, критикуйте!» Он говорит: «Ну и работать буду над различными проектами» — «Очень хорошо!»

— И что в этой беседе критиковал Алексей Кудрин?

— Мы больше обсуждали вещи конструктивные, некоторые международные вопросы.

— Для вас было удивительным, что глава Минрегиона Олег Говорун уйдет из правительства так быстро?

— Да. Мне казалось, что он человек опытный и более подготовленный к тому, чтобы спокойно относиться к оценкам, которые прозвучали. Я понимаю, что иногда что-то кажется несправедливым или обидным, но человек, который находится на публичной должности, на должности министра, должен понимать, что он объект внимания и критики, в том числе со стороны президента или председателя правительства. И он должен к этому относиться спокойнее.

Я, может быть, проведу не очень очевидную, но, на мой взгляд, показательную аналогию. В советский период вряд ли можно было найти хоть одного министра или первого секретаря обкома, у которого не было бы партийного взыскания. Но никто из них партбилет на стол не клал, потому что понимал, что нужно работать дальше. Но это был выбор конкретного человека, нашего коллеги. И к нему нужно относиться с уважением.

«Я бы хотел, чтобы все помнили о преобразованиях в армии»

— Насколько основательна антикоррупционная законодательная база? Нуждается ли она в каких-то дополнениях?

— У нас просто не было законодательства, посвященного борьбе с коррупцией. Сейчас оно у нас есть, неидеальное, но есть, и по общему уровню оно не хуже, чем законодательство других стран. Это касается криминализации целой части деяний, которые раньше не рассматривались как преступления. Касается отчетности государственных служащих, правил служебного поведения и другого. Я был бы, наверное, плохим юристом, если бы я сказал, что эта законодательная база уникальна и рассчитана на столетия. Все это должно совершенствоваться. Но с определенным удовлетворением могу сказать, что за последние несколько лет мы эту базу радикальным образом укрепили.

— Последние заметные антикоррупционные дела стали следствием того, что законодательство заработало, или это проявление политической воли?

— Это всегда накопленный эффект, а также следствие запроса на борьбу с коррупцией. Некоторое время назад я это чувствовал, на всех уровнях было такое ощущение, что чего с этим бороться, все равно ничего не изменим. Это наше родимое пятно, этакое родовое проклятие. И ничего мы с ним не сделаем. Мне кажется, что мы смогли внести определенный юридический вклад в эту работу. Но запрос сохранился. Работа правоохранительных органов, которые получили дополнительные юридические возможности для этого,— это второй элемент. Ну и есть, конечно, определенный набор политических решений, который всегда необходим, чтобы реальные процессы пошли. Но скажу сразу: это должна быть системная работа, а не кампанейщина.

— Относительно ситуации в Минобороны вам раньше поступали сигналы?

— Наличие или отсутствие финансовых нарушений — это вопрос доказательств, которые сейчас собираются правоохранительными органами в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом. Они должны выполнять свою работу. А потом доказать это все в суде. Президенту и председателю правительства регулярно докладывают о том, что происходит в различных ведомствах. По всем таким обращениям, если там говорится о существенных моментах, даются поручения о проверках. Проверка в Министерстве обороны началась не сегодня, а гораздо раньше. Ее результаты могут быть квалифицированы как правонарушение или преступление только по приговору суда. И никак иначе.

— Военная реформа Анатолия Сердюкова дошла до точки невозврата или же будет откат назад?

— Решение о проведении военной реформы принимается верховным главнокомандующим. Им был Владимир Путин, потом был я, сейчас снова В. В. Путин. Но, безусловно, очень многое зависит от министра обороны. Можно ничего не делать, а можно проводить преобразования. Анатолий Сердюков их проводил. С ошибками, наверное, но в том, что эти реформы реально начались, у меня никаких сомнений нет. Они касались как самих вооруженных сил, так и социального самочувствия военнослужащих. Конечно, легко сейчас говорить о недостатках, но ровно за последние несколько лет социальный статус военнослужащего самым кардинальным образом изменился. Стала принципиально другой зарплата, денежное довольствие, прекратился отток людей из вооруженных сил. Те, кто отслужил, получили и получают квартиры. Такого не было никогда. А если говорить о зарплате, знаете, хотя человек не может быть полностью доволен своей зарплатой, но она сейчас абсолютно сопоставима с соответствующим денежным содержанием военнослужащих в Европе. И уже не столь существенно отличается от такого же денежного содержания в США. Это результат тех преобразований, которые проводились в Министерстве обороны. И я хотел бы, чтобы об этом помнили.

Надеюсь, что новый министр обороны этот курс продолжит. Об этом и президент, и я говорили с Сергеем Кужугетовичем (Шойгу.— «Ъ»). Он сказал, что считает, что очень много было сделано. Надо разобраться, конечно, сейчас, что правильно, что не очень правильно, но сами преобразования должны приобрести необратимый характер.

— Так почему Сердюков отправлен в отставку? Суд решений не принял, претензий к нему официально предъявлено не было?

— Можно говорить о достижениях реформ — они несомненны. Но есть правила поведения в такой ситуации, которые существуют в любой стране. Если возникли сомнения в отношении того или иного должностного лица, возбуждено дело — а это публичный вопрос,— руководитель должен принять решение или об отстранении, или об увольнении лица, возглавляющего ведомство. Хотя бы для того, чтобы не было сомнений в объективности проводимого расследования. Так поступают во всех странах.

— Вас не беспокоит общественная атмосфера, которая сложилась вокруг этих дел? Когда оппозиция говорит о новом 1937 годе, то понятно, что случись сейчас такое, на тот 1937 год это не будет похоже по форме. Но похоже ли, с вашей точки зрения, настроение в обществе, вызванное в том числе антикоррупционной кампанией?

— Вы имеете в виду политическую оппозицию или вы имеете в виду борьбу с коррупцией, потому что это все-таки разные вещи?

— Нет, речь идет о внесистемной оппозиции.

— Я не люблю этот термин. Я специально старался говорить о другом: что есть легальная оппозиция и оппозиция нелегальная. Легальной оппозицией являются все те, кто состоит в легальных политических движениях или политических партиях. Более корректным мне кажется термин «непарламентская оппозиция». Ну так вот, я не знаю, что они имеют в виду. Чтобы судить о том, что было в 37-м году, нужно понимать настроения 37-го года. Достаточно обратиться к источникам, чтобы понять, что наше общество сегодня настолько отлично от общества 30-х годов в Советском Союзе, что ничего подобного даже представить себе невозможно.

— К концу весенней сессии Госдума приняла целый ряд резонансных законов, в том числе ужесточающих правила проведения акций протеста и вернувших в Уголовный кодекс статью о клевете. Оппозиция считает, что в стране снова закручиваются гайки. Вы к этим мерам как относитесь?

— Общество развивается, становится более современным, более открытым. Обществом более благополучного государства, скажем так. И отсюда столько запросов к власти. Когда страна неблагополучная, люди гораздо меньше предъявляют требований к власти, чем сейчас. Их задача — просто выжить. А то, что такой общественный запрос вырос во время выборов в 2011 году,— это свидетельство взросления нашего гражданского общества. Мне кажется, что эти репрессивные ожидания — это определенный политический прием. Часть политической программы. Не более того.

Но ведь есть и другие настроения. Мне не так давно пришлось на эту тему рассуждать. Часть общества — и мы не должны об этом забывать — говорит, что простого порядка мало, нужны репрессии. И что все, что делалось в 30-е годы, было хорошо. И нам нужно проводить именно такой курс. И сейчас так рассуждают не только пенсионеры, но и определенное число молодых людей. Я на это был вынужден недавно отреагировать, когда в очередной раз начали обсуждать роль Сталина в нашей истории. Повторю свою позицию: большинство людей, которые восхваляют эти времена, абсолютно не представляют себе, что было на самом деле. Очень легко восхищаться тираном, понимая, что за тобой не придут ночью, не расстреляют без суда и следствия, не посадят на 25 лет по ложному доносу.

Вы упомянули об изменении законодательства. Знаете, всегда есть какие-то общественные тренды, которые или усиливаются, или ослабляются. Вот вы упомянули о клевете. У меня была своя позиция по этому вопросу. Она заключалась в том, что эта статья должна быть декриминализована. Не надо сажать за клевету. И я это сделал. Потом возникла другая правовая конструкция: клевета — это общественно опасное действие, но за клевету нельзя сажать в тюрьму. Ответственность за нее должна быть иной, в основном имущественной. Эта позиция мне кажется приемлемой. Говорю вам предельно откровенно: если клевета объявляется общественно опасным деянием, но не влечет тюремного заключения, то мне кажется, что такая модель ответственности вполне возможна. Если бы речь шла о более жесткой, репрессивной модели, я бы сказал, что этого делать нельзя.

— Последние поправки к закону о госизмене и его возможное правоприменение вызывают опасения, что под удар попадут и научные, и деловые контакты. Насколько это вероятно и есть ли возможность для быстрой корректировки этого законодательства?

— Чтобы понять, репрессивная это вещь, или корректировка отдельных юридико-технических моментов, или, еще точнее, корректировка отдельных элементов диспозиции статьи о государственной измене, нужно, чтобы возникла юридическая практика. Давайте ее дождемся. Если это будет практика жестко репрессивного свойства, расширяющая пределы ответственности и ее субъектов, тогда вы правы. Думаю, что этого не будет.

«Москва должна была расшириться»

— Продолжится ли географическая децентрализация управления в России? Так, оправданна ли с экономической точки зрения инициатива о переводе Верховного и Высшего арбитражного судов в Санкт-Петербург?

— С точки зрения идеологии это абсолютно оправданная тема. С учетом размеров нашей страны и определенного набора правовых привычек лучше, если суды находятся где-то отдельно. Меньше соблазнов на них влиять. К тому же деятельность судов все-таки не требует прямого контакта с другими ветвями власти и не носит оперативного характера. Она, если хотите, самодостаточна. Вот Конституционный суд как принимал решения в Москве, так и принимает их в Санкт-Петербурге. Вынесение судебной власти в другой субъект федерации неплохо и с точки зрения децентрализации властей. А вот экономическая сторона требует отдельного просчета. Это действительно недешевое дело. Но если мы сможем эффективно продать те здания, которые в настоящий момент занимают высшие суды в Москве, я думаю, что это будет разумно.

— Не противоречит ли это проекту создания нового административного комплекса на территории Большой Москвы?

— Нет. У нас никогда не было утвержденного плана, кто куда переезжает. Была лишь моя идея, основанная на том, что органы управления разбросаны по территории Москвы. Это неудобно. И для жителей Москвы, и для чиновников, которые вынуждены мотаться между зданиями и тратить на это время. Во многих странах органы власти сконцентрированы в одном месте. Но, конечно, нужно посчитать, сколько это будет стоить. Вопреки распространенному почему-то сейчас мнению проект не закрыт. Все поручения даны и отрабатываются. Если говорить о правительстве, о парламенте, о президентских офисах, то их потенциально вполне можно перевезти в Новую Москву. Но это технологически весьма сложная задача.

— То есть проект расширения Москвы продолжается?

— Я уже объяснял, почему принял это решение. Не из-за чиновников. Город задыхается. 12 миллионов, а если говорить откровенно, то и все 15 миллионов с приезжими, не могут жить в границах 60-х годов. Так не бывает. Поэтому Москва должна была расшириться. И это не прихоть, а продуманное решение. Я уверен, что в ближайшие годы мы будем свидетелями достаточно бурного развития новых территорий. Ну и для этих территорий это неплохо, потому что, как ни крути, но стандарт жизни в Москве выше, чем в Московской области.

— А к идее объединения Москвы и области власть не вернется никогда?

— Этот вопрос нужно задавать не только мне. Прежде всего — самим людям. Но если вы спрашиваете мое мнение, то прямо скажу: это too much для нашего государства. 20 миллионов человек (Москва и область) — это седьмая часть страны. Я думаю, что это сложно для управления. Хотя подобные идеи, наверное, будут. На мой взгляд, если говорить об объединении, то, например, объединение Петербурга и области гораздо более реалистичная задача. Именно в силу того, что там меньше людей (не более семи миллионов). Подобные субъекты уже существуют. Та же Московская область. Ими можно управлять. Хотя в юридическом, административном и даже в гуманитарном плане это очень непросто. Размер имеет значение.

«Действующая пенсионная система, конечно, небезобразна, но нуждается в совершенствовании»

— В минувшую пятницу Госдума проголосовала за пакет законопроектов по самому крупному и острому спору в Белом доме в 2012 году — вокруг пенсионной реформы и пенсионных накоплений. В чем вы видите источник разногласий — это спор идеологический, мировоззренческий, финансовый, бюджетный, лоббистский?

— Спор и идеологический, и мировоззренческий, и финансовый. Я не припомню ни одной пенсионной реформы, которая проводилась бы всецело по заранее определенному плану. Пенсионная система в любой стране — очень сложный, громоздкий и весьма консервативный механизм, работа которого затрагивает интересы абсолютного большинства населения.

В Госдуме рассматривается пакет законов, направленных на модернизацию пенсионной системы. Он затрагивает и вопросы досрочного выхода на пенсию по соответствующим спискам профессий, и вопросы пенсионного обеспечения самозанятых. Там есть и ряд других, на первый взгляд частных вопросов. На самом деле они затрагивают интересы миллионов людей. Некоторые из них после обсуждения было решено рассрочить. Думаю, это абсолютно правильно. У нас действительно были разные на эту тему разговоры: часть моих коллег придерживалась идеи сделать все как можно быстрее, другая часть считала, что желательно вообще не трогать, например, накопительный элемент.

Как это часто бывает, компромиссный вариант — а принят именно такой — балансирует ситуацию. Измененный порядок распределения пенсионных денег вступит в действие не с 2013 года, а годом позже. Это даст возможность подготовиться, создать реально работающую, хорошо продуманную, сбалансированную, обоснованную математическими расчетами пенсионную формулу. Принятое решение, по сути, дает возможность людям самим решать, как лучше проектировать свои пенсионные накопления: нужно ли им оставаться в действующей системе или присоединиться к новой.

Действующая пенсионная система, конечно, небезобразна, но, как и всякая пенсионная система, нуждается в совершенствовании. То, что она существует всего десять лет, для меня не аргумент. Десять лет — большой срок, а если сейчас не принять решений, мы упремся в довольно неприятную ситуацию. В чем она? Когда начнут выходить на пенсию люди, формировавшие ее в рамках нынешней накопительной системы, возможна ситуация, когда они будут получать пенсию меньше, чем те, кто вышел на пенсию в рамках распределительной системы. Но ведь не в том была цель введения накопительной системы! Она должна добавлять деньги, а не уменьшать их. Мы должны защитить людей.

В то же время, конечно, мы должны смотреть и за тем, чтобы в целом сохранить определенный баланс внутри разных групп пенсионеров. Кто-то захочет остаться в нынешней системе. Поэтому весь набор пенсионных прав, вытекающий из действующего пенсионного законодательства, для тех, кто хочет остаться в рамках сегодняшних правил, сохранится.

— В «Ъ» мы всегда стараемся стоять на стороне бизнеса, а бизнес в этом вопросе всегда интересуют в первую очередь налоги. Можете ли вы гарантировать, что принятые решения по пенсионной реформе снимают вопрос о повышении ранее сниженной совокупной ставки страховых платежей обратно до 34%?

— Вы хотите, чтобы я поклялся на чем-нибудь? Не буду этого делать: я же ответственный человек. Могу лишь сказать, что таких планов пока нет. В ближайшие годы — нет. Мы не планируем повышать совокупный страховой платеж с 30% до 34%. Но существует масса факторов, которые мы не контролируем, включая и ситуацию в мировой экономике. Поживем — увидим.

Вопрос о пенсионной системе, кстати, включает в себя и вопрос пенсионных прав людей, которые занимаются бизнесом. Я имею в виду не сверхбогатых — им это не столь важно (хотя в жизни все меняется!),— а средний и малый бизнес. Очень важно, чтобы наряду с государственной пенсионной системой, распределительной или накопительной, развивались корпоративные пенсионные системы. Мы уж точно не должны их загубить. Сейчас около семи миллионов человек являются клиентами корпоративных пенсионных систем — уже не так мало, согласитесь? Если мы выйдем, скажем, к 2022 году на 25 миллионов клиентов корпоративных пенсионных систем, то будем считать, что задача обеспечения пенсионных прав нашего среднего класса решена. Уже сейчас за счет корпоративных пенсионных систем можно покрыть 15% заработка клиентов. Наконец, некорпоративные, полностью частные пенсионные системы могут дать еще 5-7% заработка. Это весомая добавка к пенсии из системы, сформированной под крылом государства.

— Еще одна де-факто идеологическая проблема досталась вам как премьер-министру вместе с креслом — полемика между Минэкономразвития и Минфином. Минэкономразвития последние десять лет говорит примерно одно и то же: экономический рост — это государственные инвестиции. Минфин примерно столько же заявляет: экономический рост обеспечивается сбалансированной макроэкономической политикой. Это вечный спор?

— Отчасти да. И не потому, что у нас всегда место министра экономического развития занимает человек типа Германа Грефа, а место министра финансов — типа Алексея Кудрина. Кстати, мне в бытность президентом приносили предложение объединить оба министерства. Я на это не пошел. И мы это ранее обсуждали и с Владимиром Владимировичем Путиным в его предыдущий президентский срок, и он на это тоже не пошел. Противоречие между политикой роста и политикой бухгалтерского баланса — нормальное конструктивное противоречие. Оно будет в государстве, где существует два ключевых экономических ведомства. Где бы я ни был — на экономических форумах или в кругу коллег, президентов или премьеров,— всегда идет дискуссия, что первично: фискальная консолидация или цели развития. Все дебаты на площадке МВФ — об этом же. Мы потратили долгие часы на «двадцатке», выясняя, что все-таки важнее. И естественно, не пришли ни к какому выводу: ни одна страна не может поставить в качестве главной идеи что-то одно.

Конечно, в условиях падающей экономики, расшатанных финансов фискальная консолидация крайне важна. Но с другой стороны, она нужна не ради самой консолидации. Она нужна для макроэкономической стабильности и для последующего развития. И как только мы жестко зажимаем развитие рамками бюджетных ограничений, заканчивается рост. А раз заканчивается рост, нет возможности держать в нормальном состоянии экономику, нет возможности соблюдать макроэкономические пропорции. Замкнутый круг. Развитие и фискальная консолидация — это две стороны одной медали.

А вот как они сочетаются — это ответственность конкретного правительства в конкретный момент. В 2009 году задача бюджетной консолидации в нашей стране, как и в большинстве экономик, была важнее. Нам нужно было не провалиться. Потом мы ситуацию исправили, и задача поддержки роста вышла на передний план. Мы, конечно, ни в коем случае не должны расшатывать бюджет, поэтому и ввели весьма жесткое «бюджетное правило». Нынешний бюджет я не рассматриваю просто как бюджет ограничений. В нем есть инвестиционный потенциал и модель роста, хотя и не такого быстрого, как мы бы хотели.

— Еще один схожий выбор для правительства, вытекающий из первого,— вопрос об инфляции. Является ли нормальным инфляционным фоном для России уровень в 5% роста индекса потребцен или ниже? В этом смысле правительство также настаивает на золотой середине — 5%?

— Это, по сути, один из философских вопросов нашей экономической практики, извечный спор между Минфином и Минэкономразвития. Я считаю, что таргетирование инфляции является важным инструментом, который позволил нам задавить инфляцию. Пока не до того уровня, как нам бы хотелось.

— Из ваших слов следует, что реальный ориентир инфляции для правительства — 3-4% в год и ниже?

— Конечно, такая задача в принципе стоит.

— То есть действующий «компромисс» с 5% — не компромисс, а стечение обстоятельств?

— Но мы же действительно хотим, чтобы наша макроэкономика была такой же, как, например, в Германии, США или даже в Китае. В Китае своя специфика, прыжки инфляции там были, и их подавили, но если говорить об экономиках развитых государств, то там инфляция 2-4%. Этого уровня не нужно достигать во что бы то ни стало: мы живем в сложном мире в конкретной ситуации. Но мы должны стараться придерживаться тех параметров, которые сами себе задали.

«Идея мегарегулятора на базе ЦБ не пугает»

— Еще один вопрос, который правительству придется решать в ближайший год,— вопрос «мегарегулятора» и консолидации финансового надзора. Вы ожидаете какого-либо решения на этот счет?

— Безусловно, решение будет, а иначе зачем мы все это затеяли, чтобы подразнить кого-то, что ли? Оно готовится. Могу сказать, что я думаю по этому поводу сейчас, хотя это не окончательное решение.

У нас есть ряд институтов, которые влияют на ситуацию на финансовом рынке, но все-таки Центральный банк в этом смысле самый сильный институт. И ЦБ — это автономная система. Сама по себе идея сконцентрировать эти полномочия в ЦБ не лишена смысла. Нет идеальных органов управления, и люди, наверное, небезгрешны, но, если говорить, например, об уровне коррупции, ЦБ гораздо более прозрачная и открытая система, чем многие другие государственные структуры.

— Еще пять лет назад у банковского сообщества были претензии к надзору ЦБ, правительство беспокоила ситуация с «горящими» банками. С вашей точки зрения, все проблемы банковского надзора в ЦБ уже в прошлом?

— Значит, Сергей Игнатьев и все правительство работали успешно, и эти пять лет не прошли даром. И кстати сказать, именно поэтому идея мегарегулятора на базе ЦБ не пугает финансовый мир. Но окончательного решения нет. Поэтому я поручил проанализировать все варианты — начиная от укрепления нынешней структуры, которая занимается регулированием на финансовых рынках, и заканчивая полной передачей соответствующих полномочий Центральному банку.

— Правительство недавно подняло лимит покрытия депозитов, застрахованных в АСВ, с 700 тысяч рублей до миллиона. Обычно такие вещи правительства делают во время кризиса — какова логика действий Белого дома в этом вопросе?

— Действительно, в некоторых случаях такие шаги предпринимаются для того, чтобы успокоить людей. У нас не тот случай, у нас все нормально. Но надо признать, когда мы принимали прежнее решение по лимиту страхования вкладов на уровне в 700 тысяч рублей — это были другие 700 тысяч. Де-факто реальный объем покрытия АСВ депозитов уменьшился, поэтому, даже исходя из соображений справедливости, рост лимита до миллиона является нормальным решением. К тому же за последние годы, имея в виду критерий соотношения между валовым внутренним продуктом на душу населения и объемом страхового покрытия депозитов, у нас показатели оказались ниже, чем у многих государств СНГ, включая, например, Казахстан и Украину.

— При этом обсуждался и вопрос о том, что гарантии АСВ по депозитам могут быть частичными. К этому вопросу правительство вернется?

— Наверное, когда-нибудь это будет возможно. Но наши люди должны для этого подготовиться.

— Правительство будет и далее поддерживать ЦБ в вопросах укрупнения банковского сектора?

— Укрупнение не должно производиться ради укрупнения, а ради создания более сильных банков. Планового задания по количеству банков никто перед ЦБ не ставит. Это компетенция самого ЦБ.

Экономическими методами, банковскими нормативами мы к этим решениям, естественно, банки подталкиваем. У нас около 1000 банков — нужно ли нам такое количество? Мнения, как обычно, разные. Приблизительно 93% всех средств находятся на счетах 200 банков. Значит, только их нужно оставить? С другой стороны, если я правильно помню, в США (конечно, у них экономика существенно больше и население в два раза больше) несколько тысяч банков. И они почему-то не стараются их во что бы то ни стало загнать в крупные банковские структуры. В некоторых ситуациях средние банки более устойчивы, чем крупные. Тем не менее эволюция банковского сообщества идет. Приняты решения о стартовом капитале для банка в сумме не менее 300 миллионов.

«В будущем, наверное, нам нужно будет гораздо большее количество крупных частных банков»

— Еще в одной дилемме, едва ли не главной, приватизации против развития госсектора в экономике, вы последовательно на стороне приватизации. При этом госкапитализм известен в мире не только в виде господства госкомпаний. Например, в Германии он существует как перекрестная собственность в промышленной и финансовой сфере, и в правительстве есть как минимум сторонники именно такой «континентальной» модели. Утвержденный вами запрет на участие госкомпаний в приватизации — это принципиальная позиция? Германская модель, несмотря на явную тягу к ней госменеджеров, шансов в России не имеет?

— Нам никогда не создать германскую модель, потому что мы не немцы. Я считаю, что мы должны предпринять все зависящее от нас, чтобы сделать ситуацию максимально прозрачной и уйти от участия госкомпаний в приватизации.

Это не означает, что этого никогда, ни при каких условиях не будет. После определенной полемики я подписал постановление правительства о том, что участие компании, контролируемой государством, и ее «дочек» в приватизации разрешается только с прямого согласия правительства. Сами, без государственной директивы подавать заявки на участие в приватизационных сделках они не могут. Это мера, блокирующая желание крупных и не очень крупных государственных компаний подменить приватизацию перекладыванием собственности из одного кармана в другой.

— Готовы ли вы по той же модели ограничивать и растущее влияние госбанков на экономику — их доля в кредитных портфелях в России уже дает им возможность наращивать влияние на экономику без приобретения собственности?

— Нет. Если бы у нас была абсолютно спокойной финансовая ситуация, можно было бы подумать о том, чтобы отрегулировать и присутствие государственных банков на рынке. Но с финансами тяжкая ситуация во всем мире, ликвидности не хватает не только на нашем рынке, но и на европейском. Государству пришлось напрямую вмешаться в финансовую жизнь во всех экономиках мира, включая США, поэтому Барака Обаму и стали называть социалистом. На самом деле это было просто необходимо сделать. Иначе бы экономики и отдельные компании не выстояли. И сейчас ситуация на финансовых рынках сложна, а потому отказ от использования государственных финансовых институтов и государственных денег был бы в настоящий момент неправильным.

При этом я признаю, что в будущем, наверное, нам нужно будет гораздо большее количество крупных частных банков, которые способны составить конкуренцию нашим крупнейшим банкам с госучастием — Сбербанку, ВТБ и даже ВЭБу как институту развития.

— Как вы относитесь к планам «Роснефтегаза» по консолидации ряда активов как минимум в энергетике, ведь они, по существу, альтернативны приватизации?

— «Роснефтегаз», по сути, владельческая компания, которой принадлежит ряд активов, в том числе и акции «Роснефти». Это ну уж точно не конфликт вокруг судьбы той или иной компании — «Роснефтегаз» полностью принадлежит государству и государством контролируется по двум каналам контроля. Президентом, который установил особый порядок принятия решений по целому ряду сделок, и правительством, которое принимает ключевые директивы в области экономики. Кстати, этот особый порядок согласования был установлен мною, когда я работал президентом. Особый порядок принятия решений касается судьбы стратегических компаний, согласования ключевых решений советами директоров, отчуждения активов. Такие действия согласовываются, как и в случае «Роснефтегаза», и с правительством, и с администрацией президента.

Государство проводит свою политику через «Роснефтегаз». А дивиденды, которые получает «Роснефтегаз», могут быть использованы для различных целей — в том числе и для докапитализации ряда государственных компаний, и для решения задач развития. Не так давно подписан указ президента, касающийся «РусГидро», там соответствующие средства «Роснефтегаза» будут использованы. Кстати, так могут быть использованы дивиденды и других компаний для решения других задач. Здесь все в руках государства.

— Вы уверены в том, что сделка по выкупу ТНК-ВР «Роснефтью» будет завершена ровно в том виде, в котором она описывается сейчас? Ведь мы видели большие сделки в 2003-2005 годах — это и ЮКСИ, и слияние «Газпрома» и «Роснефти»…

— Я помню эти сделки. В принципе параметры сделки по ТНК-ВР могут, конечно, корректироваться с учетом рыночной ситуации. Но в целом основные условия сделки должны быть сохранены, если не рассматривать форс-мажорные сценарии. Это же вопрос договоренности между продавцом и покупателем.

История сделки восходит к истории взаимоотношений между двумя акционерами ТНК-ВР — российской стороной (AAR) и ВР. Мне кажется, что компания создана на базе изначально противоречивой конструкции: я никому бы не рекомендовал создавать компании, тем более такие крупные, по принципу «50 на 50». Так было модно в период расцвета кооперативного движения в конце 80-х, а сегодня два крупнейших игрока со своими интересами в крупной компании — это патовая ситуация. В результате они начали ругаться, спорить, ходить к различным начальникам и в России, и не в России, обращаться с исками в суд. И все это привело к затяжному и сложному конфликту внутри ТНК-ВР. Как можно из такого конфликта выйти? Продажей или уменьшением доли. Такой выход и был избран.

Приобретение же «Роснефтью» всего бизнеса ТНК-ВР или части бизнеса — на мой взгляд, это все-таки скорее исключение, чем правило. Я всегда внимательно отношусь к таким сделкам, поскольку не считаю правильным наращивать долю участия государства в компаниях, тем более в таких коммерчески успешных компаниях типа ТНК-ВР. Но не скрою и другого: если дошло до развода, то Российской Федерации отнюдь не безразлично, кто станет новым собственником компании. Не буду называть ни компании, которые могли бы претендовать на ТНК-ВР, ни государства, стоящие за ними, но, выбирая между российской государственной компанией и какими-то другими компаниями в отношении судьбы очень крупного объекта российского нефтяного бизнеса, я выбрал бы российскую госкомпанию.

— Это гипотетический выбор или были такие предложения?

— Нет, это не гипотетический выбор: если бы не получилось с «Роснефтью», то свято место пусто не бывает. Кто-нибудь появился бы. Сейчас приобретателем является «Роснефть», а так приобрел бы кто-то другой — или комфортный для нашей страны, или вызывающий вопросы. Здесь нечего стесняться, так себя ведет любое правительство.

При этом «Роснефть» — это тоже не константа. Сейчас это очень крупный, а будет крупнейший игрок на нефтяном рынке, но тем не менее это госкомпания, которая подлежит приватизации. С учетом того, что эта компания стала более дорогой, ее капитализация вырастет, вырастут и дивиденды, соответственно, доходы от приватизации «Роснефти» будут расти. В какой-то момент встанет вопрос и о том, что делать с контрольным пакетом. Это, конечно, отдельный выбор, но все, что до контрольного пакета, смело может продаваться с учетом рыночной конъюнктуры.

— Из ваших слов следует, что решение о снижении доли государства в «Роснефти» до уровня блокпакета или даже до нуля к 2018 году — это не окончательное решение и может быть пересмотрено?

— Окончательного решения нет. Здесь во главу угла должны быть поставлены практические параметры. Выгодно ли полностью выходить из компании? Что можно выручить от соответствующей продажи? Что означает «сохранение контроля»? Ведь контрольный пакет (применительно к нашему законодательству 50 плюс один голос) очень редко в мировой практике находится в одних руках. Для полного контроля при распыленном владении и при значимом free float достаточно иметь 20-25% акций «Роснефти».

«Мы хотим, чтобы бизнес, который вошел в „Ростехнологии“, стал нормальным бизнесом, а не набором разрозненных предприятий»

— Будучи президентом, вы активно критиковали госкорпорации как идею. Каковы ваши взгляды на них из Белого дома — что с ними будут делать дальше, упразднять, реформировать, переводить в какой-то другой статус, оставлять как есть?

— Я не буду плакать при завершении работы государственных корпораций. Они лишь инструмент, юридическая оболочка, причем юридическая оболочка, которая в других странах не используется.

Судьба госкорпораций будет различна. Одна из них, «Роснано», уже по моему поручению превратилась в нормальное акционерное общество. Две другие корпорации — «Олимпстрой» и Фонд ЖКХ — должны, как мавр, сделать свое дело и уйти. С последней сложнее — у нее уж очень большая задача, много накопившихся проблем с коммуналкой, с ситуацией вокруг ветхого жилья и капремонтов, поэтому мы продлеваем срок ее деятельности. Но рано или поздно она свою деятельность закончит и будет ликвидирована.

Есть другие госкорпорации — как говорят юристы, корпорации sui generis, то есть особого рода. Это, например, «Росатом»: она не является просто коммерческой структурой, ее деятельность направлена не только на развитие бизнеса или решение социальной задачи. Эта структура соединяет в себе и хозяйственные, и управленческие функции: там есть часть задач министерства, часть задач коммерческой компании. Такова специфика ядерной энергетики и ядерных технологий двойного назначения. Поэтому в качестве госкорпорации она сохранится очень надолго.

«Ростехнологии» — самая сложная госкорпорация, в которой больше всего имущества и больше всего людей. Здесь для меня больше всего вопросов, хотя я как раз, став президентом, и подписывал указ о ее создании. «Ростехнологии» должны продемонстрировать свои сильные стороны, и впоследствии решение об их судьбе должно быть принято отдельно.

— Сколько лет необходимо, чтобы, например, «Ростехнологии» доказали или не доказали свою эффективность?

— Пару лет назад мне казалось, что там совсем ничего не меняется. Но сейчас я уже так сказать не могу. «Ростехнологии» в целом набрали обороты и в целом ряде отраслей работают неплохо. Еще как минимум несколько лет должно быть отведено на то, чтобы упорядочить работу, после чего можно принимать решение о ее трансформации.

Как это будет сделано — это отдельный вопрос. Я просто выскажу свою точку зрения: в конечном счете такие структуры должны превращаться в обычные с правовой точки зрения коммерческие организации типа акционерных обществ.

— Госкорпорации защищены от ликвидации в ближайшие годы — а их руководители защищены от отставки?

— Ну нет, конечно. Руководители, у которых получается, пусть работают. Руководители, у которых не очень получается, должны это признать. Это касается любой госкомпании, любого министерства, любой госструктуры.

— В 2011 году существовала и другая идея вокруг госкорпораций — превращение их в постоянно действующие компании публичного права. Эта идея будет далее обсуждаться?

— Лицо публичного права — это специальные случаи, а мы как раз хотим, чтобы бизнес, который вошел в «Ростехнологии», стал нормальным бизнесом, а не набором плохо работающих предприятий, которые мы вынуждены тащить вместе для того, чтобы они не развалились и сохраняли рабочие места и производственные заделы.

Лицо публичного права — это скорее о судьбе еще одной госкорпорации, ВЭБа. ВЭБ — это особый кредитно-финансовый институт, он не является банком в узком смысле этого слова, но наделен целым рядом функций, похожих на задачи, которые выполняют банки. Если говорить о компании публичного права — наверное, это ближе всего к ВЭБу. Но это вообще отдельный вопрос, нужны нам такие публичные компании или нет. Ранее они не использовались в нашем правовом обиходе.

«Доктрина продвинутого американского суверенитета — это не очень хорошая доктрина»

— Говоря о «предгрозовой» ситуации, вы не могли не иметь в виду европейскую составляющую мирового финансового кризиса. Правительство России исходит из того, что ЕС этот кризис не сможет удержать в нынешних рамках?

— Я считаю, что они преодолеют этот кризис. Пусть не считают, что мы утираем слезы наших партнеров: экономика ЕС — одна из самых сильных экономик мира наряду с американской и китайской. Но есть и экономики стран БРИКС. Развивающиеся рынки, к числу которых относится и РФ, также, уверен, справятся. Вопрос в том, какой ценой? Мне бы не очень хотелось, чтобы в жертву трудностям в отдельных европейских экономиках был принесен евро. Не просто из симпатий к идее евро. Но потому, что кризис 2008 года мы получили в том числе из-за недостаточности количества резервных валют. Началось все с проблемы доллара, сейчас проблемы у евро, поэтому мы заинтересованы, чтобы мир держался на большем количестве резервных валют — включая в будущем и рубль, и юань, и другие валюты. Так можно лучше уравновешивать межстрановые риски и риски отдельных стран в общих валютных зонах. Мы заинтересованы в том, чтобы в ЕС все было нормально: у нас торговый оборот с ними $400 млрд, это половина внешнеторгового оборота России. И почти 42% валютных запасов России хранятся в евро. Но дело не только в этом, а еще и в том, что мультивалютная финансовая система лучше для обслуживания мировой экономики.

— Была произведена перезагрузка в российско-американских отношениях — насколько она получилась и что помешало? Как теперь будут строиться отношения с обновленной администрацией Барака Обамы?

— У меня никогда не было иллюзий, что мы с Обамой или кто-то еще способен за несколько лет все изменить. На мой взгляд, получилось многое. Подписали договор СНВ-3, договорились и по отдельным вопросам визового сотрудничества. Активизировали, хотя и недостаточно, экономические связи, проводили гармонизированные решения в период кризиса. Смогли договариваться по очень многим вопросам внешней политики. Получилось многое, но не все. Есть вопросы, по которым мы резко расходимся,— это ЕвроПРО, и кто бы ни стоял во главе России, позиция вряд ли изменится. Я надеюсь, что и в период нового срока своих полномочий, который заработал Барак Обама, Россия и США будут двигаться вперед и усилия, которые предпринимались до этого, не пойдут прахом. Мы к этому готовы. Но желательно, чтобы наши партнеры тоже понимали, что мы не можем безразлично относиться к тому, что происходит в мире, и к тем решениям, которые они принимают.

Мы приветствуем то, что американский Конгресс наконец освобождается от поправки Джексона—Вэника, этого реликта прошлого. Но то, что это увязано с другим законом, конечно, нам не нравится абсолютно. Вообще недопустимо, чтобы одна страна пыталась таким образом диктовать свою волю другой стране. В этом, на мой взгляд, большая ошибка и американских законодателей, и американского истеблишмента в целом. Доктрина продвинутого, если хотите, американского суверенитета — это недоброкачественная доктрина. Когда американские суды пытаются рассматривать споры, возникающие между иностранными лицами, когда американское правосудие пытается вершить свой приговор по всей территории планеты, когда американские спецслужбы хватают людей и отвозят на территорию США, чтобы потом судить их или чтобы держать без суда и следствия… Не хочу дальше рассуждать на эту тему. В любом случае, если говорить об этом законе, он явно вызовет и симметричную, и асимметричную реакцию со стороны нашей страны. Все это мы это уже проходили, это было часто в советские времена. Оно нам всем надо? Мне кажется, что нет. И они от этого ничего хорошего не получат.

— Распространение «акта Магнитского» в Европе, которое происходит в настоящее время — в Великобритании, в Германии, с вашей точки зрения также является чистой внешнеполитической борьбой?

— Есть евроатлантическая солидарность, если хотите. Я довольно давно занимаюсь практической политикой, я видел, как голосуются те или иные вопросы, я был на совете Россия—НАТО, я знаю, как идет подобная работа. Жесткая субординация и дисциплина, как в соцлагере. И этот законопроект как раз пример того, как идеологические решения, принятые в одном месте, потом тиражируются в других государствах. Это неумно и бессмысленно.

— Как вы считаете, возможно ли проведение модернизации в экономике РФ на фоне усложнения международных позиций России?

— Модернизацию невозможно проводить без сотрудничества. Это была бы чистой воды утопия. Что такое модернизация? Это создание более современной экономики, основанной на современных технологиях, на инновациях. Мы сможем это сами сделать, с опорой на собственные силы? Нет, не сможем, поскольку в противном случае наибольших успехов в деле модернизации добилась бы КНДР.

По целому ряду технологий мы очень отстали. В то же время у нас есть свои серьезные заделы, которые мы можем продавать на конкурентных началах. Это атомная энергетика, космос, некоторые темы, связанные с информационными технологиями, коммуникациями, биотехнологиями. Нам ни в коем случае нельзя «закрываться», поэтому за последние годы при моем активном участии было подписано много специальных соглашений и протоколов о совместных проектах в области модернизации с европейскими странами.

— Меняется в мире все, в том числе не только позиции, но и правительства. Так, новым премьером Грузии — а значит, вашим коллегой — стал Бидзина Иванишвили. Готовы ли вы встретиться с ним?

— Я как-то сказал, что я единственно с кем не готов сидеть за одним столом, это Михаил Саакашвили. Он начал войну, совершил преступление. Преступление прежде всего перед грузинским народом, перед другими народами, в смерти граждан которых он виноват. Нынешний премьер-министр — это уже другое поколение политиков, посмотрим на его реальные действия. Оттуда идут какие-то сигналы о том, что хорошо бы наладить контакты, пока не на дипломатическом уровне, хотя, напомню, дипломатические отношения разорвала Грузия, а не РФ. Мы будем внимательно относиться к этим сигналам. Я не вижу ничего плохого в том, чтобы восстанавливать гуманитарное сотрудничество, у нас самолеты летают, контакты между людьми, слава богу, продолжаются, культурные связи сохранились, торгово-экономические отношения тоже могут восстановиться… Это не самая простая дорога, но Россия всегда говорила, что мы готовы к диалогу с новым руководством Грузии. Но конечно, с учетом существующих геополитических реалий и решений о признании Абхазии и Южной Осетии, которые приняла Россия.

«Все-таки мы все должны стать чуточку более цивилизованными»

— В 2009-2012 годах сменилось много глав регионов…

— Да, я весьма основательно приложил к этому руку. По сути, поменял половину губернаторского корпуса.

— Итогами удовлетворены?

— В целом да. Пришли новые, более современные люди. Не все удержались. У кого-то не получилось, кому-то пришлось уволиться или их попросили об этом. Это было нормально в прежней системе принятия решений о полномочиях губернаторов. Теперь у нас другая система, губернаторы избираются. Но если кто-то работает плохо, его и сейчас можно попросить уйти. Такие права есть у президента. Правительство также вправе проинформировать его о том, что недовольно работой того или иного губернатора. При принятии соответствующих решений сегодня нужно очень внимательно думать о том, кто придет на смену, потому что это уже полноценные выборы, реальное политическое соревнование. В этом смысле мне было, наверное, проще менять губернаторов по прежним правилам.

— Из тех, кого вы назначили, кто переизберется?

— Я сейчас не буду перечислять, чтобы никого не обидеть. Ну зачем? Это неправильно. У нас были выборы в пяти субъектах федерации. Несмотря на мелкие погрешности, больших претензий к этой кампании предъявить никто не смог. В большинстве регионов была нормальная политическая интрига. К удивлению многих везде победили руководители этих регионов, их поддерживала «Единая Россия». Мне приятно осознавать, что действующие губернаторы, даже те, в отношении деятельности которых у меня были сомнения, эту проверку выдержали. Смогли доказать людям, что они лучше, чем представители других партий.

— Как вы оцениваете нынешнее состояние «Единой России»?

— Когда я принимал решение о вступлении в партию и о том, чтобы связать свое политическое будущее с «Единой Россией», я думал о том, как это скажется как на самой партии, так и на отношении людей ко мне. И если бы я считал, что эта работа нанесет ущерб общей политической конструкции, я бы никогда за нее не взялся. Как мне представляется, все идет пока нормально. Не идеально, конечно, но нормально.

Сейчас «Единая Россия» в неплохом состоянии. Мы набрали определенный запас прочности, что, может быть, было для кого-то удивительно в ходе последних региональных выборов. Да, скептиков, наверное, меньше не стало, часть людей считают, что для них эта партия не годится, что они никогда ее поддерживать не будут, но в то же время значительная часть людей, большинство избирателей продемонстрировали, что они готовы поддерживать «Единую Россию».

Но главное — партия стала меняться. Как любая правящая партия, в какой-то момент «Единая Россия» начала бронзоветь, утратила гибкость. Казалось, что за счет административного ресурса, за счет традиционного, так называемого ядерного электората можно очень долго управлять страной. Проблемы были. Но теперь партия меняется, и самое главное, чтобы у самой партии, у ее руководящих структур (и высших и низовых) хватило куража. Я, когда приезжаю в регионы, стараюсь встретиться с партийным активом и как-то их простимулировать, если хотите, зажечь. Я продолжу этим заниматься. В этом есть смысл.

— С вашей точки зрения, решение по делу Болотной будет мягче, чем ожидается сейчас общественным мнением, или жестче? Чего ждать?

— Мне бы не хотелось вторгаться в компетенцию суда, и я не буду комментировать его будущее решение. Скажу лишь одно — все-таки мы все должны стать чуточку более цивилизованными. Я могу понять разочарование людей итогами выборов, потому что на них кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Очень неприятно, когда ты понимаешь, что в парламенте нет людей, которые тебе симпатичны, которые представляют спектр твоих политических взглядов. Я могу понять и выход людей на улицу с требованиями к власти, это нормально абсолютно. И для власти полезно, потому что в этом случае диалог становится более активным. Мне кажется, что и для нашей страны это было полезно. А пакет политических реформ, которые я заявил в декабре прошлого года и который парламент принял по моему предложению,— он сыграл свою роль в создании более современной политической конструкции в нашей стране.

Но все, в том числе и люди, которые придерживаются радикально-оппозиционных взглядов, должны соблюдать закон. Ведь любой человек, который выходит на улицу, собирается протестовать, должен понимать, что, даже если ему очень не нравится нынешняя политическая система и набор политических лидеров, нельзя бить полицейских, нельзя нарушать закон, нельзя уничтожать чужое имущество. За это придется ответить. Только если мы научимся ценить правопорядок, у нас будет современная политическая система. И этому, еще раз подчеркиваю, должны научиться все: и власти предержащие, и те, кто власти оппонирует. Тогда у нас будет гармоничное, современное общество и нормальная демократия.

— А как власти предержащие вы этому научите? Как будут учить тех, кто против, примерно понятно. Как научить тому же власть?

—Вы что думаете, власть не учится? Если бы власть не училась, так мы бы, наверное, сегодня и не разговаривали бы с вами. Власти важно быть понятой. Власти важно быть услышанной. Мы хотим, чтобы люди нас понимали.

Интервью взяли Дмитрий Бутрин, Михаил Михайлин и Глеб Черкасов

По результатам совещания у первого вице-премьера Игоря Шувалова с участием представителей ЦБ РФ, Агентства по страхованию вкладов (АСВ) и финансового блока правительства в начале ноября его участникам было поручено доработать опубликованный Минэкономразвития законопроект о повышении страховки по вкладам и до 15 ноября внести итоговый вариант в правительство.

Проект поправок предусматривал, что совет директоров АСВ будет наделен правом устанавливать для банков, которые проводят рискованную политику и завышают ставку по вкладам физлиц более чем на 2 процентных пункта относительно среднего уровня доходности вклада, ежемесячно определяемого в соответствии с нормативным актом Банка России, повышенную ставку страховых взносов в фонд страхования вкладов (ФСВ).

Предусматривалось, что повышенная ставка взносов в ФСВ не будет превышать базовую (0,1% объема средств физлиц ежеквартально) более чем на 40%, то есть она не превысит 0,14%.

Уплата взносов по дополнительной ставке будет осуществляться банками, привлекшими за расчетный период хотя бы один вклад или заключившими договор об изменении условий договора банковского вклада, доходность которого превышает определенный уровень.

Зампред правления Сбербанка РФ Белла Златкис в октябре высказала мнение, что повышение отчислений на 40% является неэффективной мерой для снижения рисков. По ее мнению, эффективным было бы повышение отчислений для рискованных банков в ФСВ в несколько раз, «чтобы ставка увеличивалась в три-четыре раза при очень высоких ставках».

Участники рынка полагают, что банки с нормальной бизнес-моделью выдержат повышенные взносы в фонд страхования вкладов, но такой механизм стабилизации ситуации рыночным не является.

Газета «Коммерсантъ» в публикации по итогам совещания у И.Шувалова со ссылкой на источники сообщила, что там обсуждалось предложение для банков, предлагающих ставки по депозитам граждан, превышающие среднерыночные на 2 процентных пункта, устанавливать повышение взносов в ФСВ на 40%, а на 3 процентных пункта — уже на 200%, то есть до 0,3% ежеквартально.

А.Силуанов на вопрос журналистов в среду, планируется ли увеличивать ставку по взносам в ФСВ в разы, ответил: «В разы — нет».

По факту человек в любом случае может забрать деньги в банке в любой момент, напоминает «Российская газета». И если по срочным вкладам ставки доходят до 11%, то по вкладам до востребования — 0,01%.

Минфин предлагает ситуацию изменить. Вклады до востребования останутся, но если гражданин захочет снять деньги со срочного вклада, банк будет вправе вернуть их не в тот же час, а через три дня. А если речь идет о сумме, которая превышает размер госгарантии по вкладам (сейчас — 700 тысяч рублей, обсуждается повышение до миллиона рублей), то срок ожидания может занять уже 7 дней.

Авторы документа нигде не употребляют формулировку «безотзывный вклад». Но, как следует из текста поправок, кредитные организации смогут заключать с гражданами договоры об открытии вкладов на условиях, не предусматривающих право досрочного востребования денег.